Шира Горшман (1906 - 2001)

Обновлено: 10 апр. 2019 г.


Содержание поста:

Биография, библиография

О Менделе Горшмане

Иннокентий Смоктуновский и его Соломея


Биография:

Во время Первой мировой войны Шира Кушнир, как и все евреи из прифронтовой зоны, была выслана с семьёй в Одессу. Лишившись родите лей, попала в еврейский детский дом в Ковно (Каунас). Оттуда перешла в молодёжный лагерь организации «Гехалуц». Училась в Каунасском ев- рейском народном университете.

В 1923 году Шира с первым мужем Хаимом Хацкелевичем и новорож дённой дочерью поехала в Палестину вместе с отрядом колонистов. Рабо тала в сельскохозяйственных комму нах организации «Гдуд а-Авода» («Трудовой батальон»), в киббуце Рамат-Рахель. В 1926 году Гдуд ха Авода, находившийся под влиянием коммунистов, развалился из-за прес ледований. Многих лидеров британ ские власти выслали как агентов Коминтерна. Детей травили в школах, семьи коммунистов лишали медицинского обеспечения и социальной помощи, исключали из профсоюзов. Горшман с товарищами осталась с создателем и руководителем Гдуд-а-Авода Михаэлем Элкиндом.

С ним и большой группой товарищей в 1929 она вернулась в СССР. Они создали сельскохозяйственную коммуну «Войо нова» (новый путь на эсперанто) в Крыму.

В 1930 году Горшман вторично вышла замуж за московского художника Менделя Горшмана и переехала в Москву. Так она избежала репрессий, обрушившихся на еврейские коммуны во второй половине 1930-х гг. Еврейский поэт Лев Квитко, друживший с М. Горшманом, обратил внимание на талант Ширы и предложил ей записывать их на бумаге. Вскоре в газетах «Дэр штэрн» («Звезда» (идиш), Харьков) и «Дэр Э́мэс» («Правда» идиш, Москва) напечатала первые рассказы.

В 19411945 годах – в эвакуации. Продолжала публиковать свои рассказы в газете Эйникайт («Единство» (идиш), Москва). Вышел сборник Цум зиг («К победе», Москва, 1944 под редакцией Переца Маркиша). Произведения Ширы Горшман распространялись ЕАК за границей.

Первый сборник рассказов Ширы Горшман Дэр ко́йех фун лэбм («Сила жизни», идиш) был издан в Москве в 1948 году.

В 1960-е годы некоторое время жила в Бельцах, затем вернулась в Москву.

В 1961 в Варшаве вышел её сборник Драй ун дра́йсик новэ́лн («Тридцать три новеллы», идиш). В 1963-м в Москве был издан сборник переводов произведений Горшман на русский язык — «Третье поколение».

Там же вышли сборники: Лэбм ун лихт («Жизнь и свет», 1974, русский перевод – 1983); Лихт ун шотн («Свет и тени», 1977); Их hоб либ ару́мфорн («Я люблю путешествовать», 1981); йо́нтэв инми́тн вох («Праздник в будни», 1984).

Шира Горшман состояла в редколлегии журнала «Советиш геймланд» («Советская родина»), где публиковались её произведения.

В 1989 году Шира в одиночку, оставив в Москве детей и внуков, вторично эмигрировала в Израиль и поселилась в Ашкелоне, вышла замуж за коммунара, друга юности. Выступала перед читателями, активно участвовала в литературных объединениях. В 1992 году был основан литературный семинар. В него входили тогда не более четырёх-шести человек – выпускница Литературного института им. А.М. Горького поэт Алла Айзеншарф, уже известный переводчик с французского Феликс Мендельсон, прозаик Юрий Воищев, прозаик Григорий Шапиро, Шалом Пинхасов Позже появились новые литераторы: Вадим Летов, Михаил Беркович, Иосиф Фридман, Иосиф Богуславский.

В семинаре выступали известные писатели – Римма Казакова, Евгений Евтушенко, Александр Ткаченко, Андрей Деменьев, Анатолий Нейман, не говоря уже о наших русских израильтянах – Анатолии Алексине, Дине Рубиной, Григории Кановиче, Игоре Губермане, Анатолии Киме и др.

Здесь, в Израиле, Шира опубликовала сборник повестей и рассказов О́йсдойер («Выживание» – Тель-Авив, 1992) и ещё несколько книг, включавших как старые, так и новые произведения.

О МЕНДЕЛЕ ГОРШМАНЕ

Рассказы Ширы Горшман можно слушать часами — о детстве в литовском мес течке, эмиграции в подмандатную Палестину, возвращении в Советский Союз и смене киббуца на еврейскую земледельческую коммуну в Крыму, об обретениях и утратах, о муже – еврейском художнике Менделе Горшмане и зяте – актере Иннокентии Смоктуновском, наконец, о вторичной репатриации в Израиль в 89-м. Но сегодня речь идет не столько о Шире, сколько о художнике Горшмане и о том окружении, в котором прошла их совместная жизнь.


_____


С Широй Горшман беседовал Г.Островский.



Г.О.:

Мендель Горшман — История еврейского искусства в России. Когда и где вы встретились с ним?

Ш.Г.: Я жила в Палестине, у меня уже были две маленькие дочери, когда мне сказали: «В Советском Союзе, на свободной земле евреи нашли свое счастье. Начинается прекрасная жизнь, и кому же ее строить, как не таким, как ты?!» И я, наивная и легковерная, вместе с такими же идеалистами [Это была группа израильских коммунистов. — Г.О.] сорвалась с места и помчалась в Крым, где создавались еврейские коммуны. Я стала телятницей, работали мы от зари до зари во имя светлого будущего. Было это в 1929 году. А потом в наш колхоз, находившийся неподалеку от Саки, приехали московские художники. Такие же энтузиасты «освобожденного труда» и социалистических утопий, они жили иллюзиями, верили в возможность национального очага евреев в советской России. Среди этих художников был и Мендель Горшман. С этой встречи все и началось. Мендель оказался очень настойчивым, трижды уезжал и трижды возвращался, написал множество картин и портретов коммунаров, а более всего меня — то в белой кофточке, то в голубой. Помню, как Лабас говорил Тышлеру: «Поезжай, поезжай, и тебя постигнет та же участь, что и Горшмана». В 31-м Мендель, или как его все называли, Михаил Ефимович, увез меня в Москву. Кто знает, может, этим он меня спас от гибели: скоро стали исчезать то один коммунар, то другой, мало кто из них уцелел в сталинских чистках.


Г.О.: Акварельный цикл «Еврейские колхозы в Крыму», равно как и последующий «Биробиджан» — это дань художника, как вы сказали, советским иллюзиям и утопиям. До войны и после нее были и другие серии — «Новый Баку», «Киргизия», «Молдавия», «Дагестан». В чем же суть Горшмана как еврейского художника?

Ш.Г.: Это и есть судьба еврейского художника в России — все вместе и все неделимо. Вот только один эпизод. Приглашают как-то Горшмана в Союз художников и предлагают контрактацию и деньги на творческую командировку в Донбасс Деньги были нужны, но поехал он не в Донбасс, а в Винницу. По возвращении состоялся отчет о командировке. Председатель жюри художник Федор Шурпин, лауреат и антисемит, — помните его «Утро нашей Родины»? — даже позеленел, когда вместо донбасских шахтеров увидел винницких евреев. «Это, по-вашему, углекопы?» — «Очень сожалею, что огорчил вас», — ответил Горшман и, спокойно и невозмутимо уложив в папку акварели и рисунки, с достоинством удалился. Я им очень гордилась.

Г.О.: Где же корни искусства Горшмана?

Ш.Г.: Как и у всех нас — в детстве. Он был родом из Белоруссии, из еврейского местечка Новоборисова. Отсюда и его идиш, и превосходное знание местечка во всех подробностях, бытового, обрядового, духовного уклада, национального характера, отсюда и неповторимая атмосфера штеттла, уходящий мир которого оставался жизнью художника и смыслом его творчества. Не случайно дипломной работой Горшмана в московском институте был цикл «Местечко».

Г.О.: И как восприняли эту работу в институте?

Ш.Г.: Прекрасно! Горшману повезло: в Москве, а до того в Костроме у него были замечательные учителя, большие художники, люди редкостной душевной чистоты и благородства — Владимир Фаворский, Николай Купреянов, его жена, тоже прекрасная художница Наталия Сергеевна Изнар, Петр Митурич и другие. Они высоко ценили дарование Горшмана, любили его и чем только могли помогали. Владимир Андреевич Фаворский, например, содействовал его работе в издательствах. Все они, а также Лидия Жолткевич, Анатолий Гусятинский, Виктор Вакидин, с которым мы особенно подружились, после войны Ларион Голицын и многие другие часто бывали у нас дома. Между прочим, все они ученики Фаворского.

Г.О.: Расскажите о собственно еврейских художниках.

Ш.Г.: Все их знают, и я мало что могу прибавить. Марк Аксельрод, Аркадий Лабас, Абрам Кравцов, Лева Зевин, погибший на фронте, Александр Тышлер — сегодня это, можно сказать, классики еврейского искусства, а тогда это были наши близкие друзья и сотоварищи. Как и везде, случались расхождения и охлаждения, но вообще-то жили дружно, сплоченно, ощущая себя частицами единого целого, существовавшего сплошь и рядом не «благодаря», а «вопреки». Первая и единственная выставка Горшмана состоялась за несколько лет до его смерти, в 1966 году — совместно с Аксельродом, Лабасом, Тенетой, Шульцем.

А жить было трудно, и не только нам. Роберт Рафаилович Фальк, художник с европейским именем, часто приходил к нам, и по тому, с каким усердием он поглощал винегрет с хлебом домашней выпечки (пекла сама ради экономии), видно было, что голоден. Заверял, что более вкусного винегрета нигде не ел, и все просил открыть ему секрет приготовления. Какие уж там секреты…

Встречались иногда и с Давидом Штеренбергом. Один из лидеров авангарда, он к тому времени утратил в значительной степени свою непримиримость и к художникам-реалистам относился мягче и доброжелательней.

Г. О.: Вернемся, однако, к вопросу о «еврейском».

Ш. Г.: Это не «вопрос», а то, что пронизывало воздух, которым мы дышали. И создавали эту атмосферу, быть может, не столько художники, сколько писатели. Д.Гофштейн, Д.Бергельсон, Л.Квитко, П.Маркиш были для нас такими же духовно близкими, как и МАксельрод, АЛабас, А.Тышлер. И какой прекрасный идиш звучал в нашем доме! Можно было без конца слушать и любоваться Перецом Маркишем; не встречала в жизни более красивого, обаятельного, талантливого. Горшман написал его очень удачный портрет, если не ошибаюсь, единственный живописный. Маркиш не любил позировать, но Горшману отказать не мог. Портрет был на выставке 66-го года на Кузнецком мосту. И еще запомнился бледный, как полотно, с примерзшими к лицу бороздками слез Маркиш у Белорусского вокзала, когда мы мучительно долго ждали поезд с телом убитого в Минске Соломона Михоэлса. У Менделя есть рисунок — «Михоэлс в гробу». Страшный документ! В свое время Михоэлс уговаривал Горшмана оформить в ГОСЕТе спектакль, но тот отказывался: дескать, я не театральный художник, а живописец, график, иллюстратор.

Г.О.: А потом…

Ш.Г: Потом был кошмар, о котором и сейчас, спустя много лет, вспоминать страшно. Один за другим исчезали друзья, крупнейшие писатели, артисты, ученые. Горшман говорил мне: «Не вздумай строить из себя жену декабриста. Меня могут сослать в Сибирь, а тебя в Казахстан. Так что собери два узелка с самым необходимым». Так я и сделала, и эти узелки еще долго стояли у нас в углу.

Г.О.: Расскажите, пожалуйста, что-либо о Горшмане-художнике.

Ш.Г: Его меньше знают как живописца, хотя он много работал и маслом, и особенно акварелью. Известность и признание Горшману принесли его иллю- страции к «Конармии» И.Бабеля, «Повести о рыжем Мотэле» И.Уткина, поэзии Л.Квитко, замечательные — на мой и не только мой взгляд, — рисунки к рассказам И.-Л.Переца, исполненные накануне войны. А более всего он любил Менделе Мойхер-Сфорима и, конечно, Шолом-Алейхема: читал и перечитывал их без конца. Можно сказать, что с Шолом-Алейхемом он прошел через всю жизнь, и его пос-ледней работой стал большой цикл литографий к «Менахему Менделу». Он был уже тяжело болен, я подвязывала ему грелку, а он все рисовал, и эти иллюстрации ничуть не уступают работам молодых лет. Я не искусствовед, не критик, оценку творчеству Менделе Горшмана дадут специалисты, но в одном совершенно уверена: это произведения очень высокого художественного уровня. И очень еврейские.




ИННОКЕНТИЙ СМОКТУНОВСКИЙ И ЕГО САЛОМЕЯ

Реувен БЕСИЦКИЙ

«Каждая женщина, которая любит — царица». И.Куприн

На похоронах Иннокентия Михайловича Смоктуновского замечательная актриса Людмила Касаткина негромко сказала: «Умер король!» Действительно, имя Смоктуновского оказалось звездой первой величины в созвездии выдающихся российских и советских актёров. Как-то в беседе с Олегом Ефремовым он сказал: «Ты, Олег, — лучший артист России!» Ефремов спросил: «А как же ты, Кеша?». Без ложной скромности Кеша ответил: «А я — космический артист!»

До того как Кеша оказался на вершине славы, он прожил трудную, полную лишений жизнь. Будущий великий артист родился 28 марта 1925 г. в селе Татьяновка Томской обл. в крестьянской семье. Сразу же после коллективизации родители покинули обжитое гнездо и переехали в Красноярск. Глядя на его аристократичную внешность, невозможно было предположить, что его прадед был простым егерем в Беловежской пуще и только за то, что «завалил» зубра, — предмет царской охоты, был сослан в Сибирь. Голод, который вынудил семью Смоктуновичей покинуть Татьяновку, в 30-е годы, «накрыл» их в Красноярске. Отец и мать не в состоянии были прокормить трёх сыновей, и чтобы спасти детей, им пришлось отдать двух сыновей — Кешу и Володю — на воспитание тетке, родной сестре отца.

В Красноярске его «обожгло» театром: ему было 14 лет, когда он попал в Красноярский театр, который оставил в душе мальчика незабываемое впечатление. Ему казалось, что сам воздух был наполнен волшебством и тайной, все было неведомо и немного страшно. Благодаря этому посещению Кеша вскоре записался в школьный драмкружок. 1941 год — война: отец ушел на фронт и погиб в 1942 г. Вся тяжесть заботы о семье, в основном, легли на плечи юного Кеши. В 1943 г. его самого отправляют в военное училище. Правда, доучиться ему не дали: он проштрафился — за то, что в учебное время собирал в поле картофель, его отправили на фронт. И тут свершается великое чудо. Человек, прошедший все круги ада: фронт, плен, партизанский отряд и послевоенные голодные и холодные годы, смотревший смерти в лицо каждый день, остался жив — это ли не чудо? Судьба явно берегла его, хранила этого великого актёра для всех людей, которым он подарил свой талант.

После окончания войны, «благодаря» сталинским законам в отношении бывших военнопленных, Смоктуновский возвращается в Красноярск. Здесь он начал свой творческий путь с учёбы в Красноярской театральной студии. Но был оттуда через год изгнан за драку. Оскорбленный подозрительным отношением власти, как к бывшему военнопленному и побоявшись, что его могут сослать, Смоктуновский сам уезжает в добровольную ссылку — в Норильск, где работает с такими замечательными актёрами как Жженов, Юровская, Лукьянов и другие. Здесь ему посоветовали сменить фамилию Смоктунович, которая «попахивала» 5-й графой, на более нейтральную — Смоктуновский. С Норильска начался его путь по городам и весям Советского Союза, где он пробовал свои силы в разных театрах. Но в 1954 г. он твёрдо решил попробовать свои силы в Москве. Покорение столицы оказалось делом непростым. Он перебывал во всех театрах, но нигде не пришелся ко двору и оказался в совершенно безвыходной ситуации. Счастье, что иной раз выручали истинные друзья — Римма и Леонид Марковы. У них он порой ночевал, обедал. Но чаще голодный, в потертом лыжном костюме (единственном своем туалете), он бродил по летней Москве и ночевал, где придётся, но, тем не менее, из столицы не уезжал. Но вот фортуна повернулась к Смоктуновскому лицом: ему дали так называемые разовые выходы на сцене Театра им. Ленинского комсомола, наиболее популярного в те дни в столице. Однако жизнь от этого лучше не стала.

Кто знает, как дальше сложилась бы его судьба, если бы не вмешалась сама судьба... Он познакомился с женщиной, любовь к которой пронёс через всю жизнь. Произошла эта встреча с будущей женой в Ленкоме, где она работала. Звали её Саломея, или как впоследствии он называл её нежно — Соломка. Кто же она, этот ангел-хранитель: любящая жена, мать двоих детей и верный спутник, сопровождавшая Иннокентия Михайловича до конца жизни?

Её настоящее имя — Шломит Менделевна Горшман. Судьба этой необычайной семьи — семьи Горшман, могла бы стать сюжетом увлекательного романа. Мама — известная еврейская писательница, писавшая на идише — Шира и её муж, отчим нашей героини, советский художник — Мендл Горшман.

В те годы, когда происходили эти события, они жили в старом доме на Малой Грузинской. Снаружи дом казался совершенной развалюхой — дунь на него, и останутся одни руины. Но в нём ещё жила былая красота, оставшаяся от тех, кто строил дом. Все 10 квартир этого небольшого дома по сравнению с внешним видом выглядели совсем по-другому: высокие потолки, большие окна и паркетные полы были бы под стать любому элитному дому. Одну из комнат в доме занимала семья Горшман. Саломея к этому времени окончила Театральное училище по специальности «моделирование» и работала художником-костюмером в театре Ленком.

Мама, каждое утро провожавшая дочь на работу, выходила за ней на улицу и не возвращалась, пока дочь не исчезала за поворотом. Она видела, как мужчины оборачивались, глядя на стройную фигуру девушки. И действительно, она была красива: длинная шея с изящной головкой со светлыми волосами пепельного оттенка и серо-голубыми глазами. Но Шире всё чаще приходила мысль: «не родись красивой, а родись счастливой»: дочери уже под 30, а она одна.

Дочь всегда делилась с мамой своими радостями и печалями и однажды рассказала ей, что в театре появился новый артист — очень неловкий, застенчивый мужчина, который приходил к ним в мастерскую, чтобы подлатать брюки. В следующий раз он пришел в мастерскую и сконфуженно передвигался, не отходя от стенки. Саломея заметила его состояние и предложила ему костюм Хлестакова из гардероба театральной костюмерной. Молодой человек, застенчиво улыбаясь, с благодарностью принял костюм. Через некоторое время он вернулся и поразил всех, кто был в мастерской: элегантные походка и движения неузнаваемо преобразили его. Вот так, без всякой романтики, состоялась первая встреча будущего «космического» артиста Иннокентия Смоктуновского и его будущей жены — Саломеи Горшман. После рассказа о своём новом знакомстве, дочь всё чаще стала допоздна задерживаться на работе, ничего не рассказывая матери. Однажды Саломея сделала подарок маме — купила отрез на костюм. Но мама, увидев отрез, расхохоталась: «Это же материал на фрак для Чичикова».

Саломея обратилась за поддержкой к отцу: отец похвалил материал, но выразил своё неодобрение зелёным и желтым блесткам на материале. Саломея обиделась, но промолчала. Вечером, за ужином, она рассказывала, что была на спектакле с участием её нового знакомого. Она была восхищена его игрой и уверяла родителей, что если ему повезет, то он никогда не будет ходить с залатанными брюками. Тут же она сообщила родителям, что она пригласила Иннокентия в гости и попросила маму не устраивать особых торжеств по этому поводу, т.к. молодой человек очень застенчивый и будет смущён пышным приёмом.

Через три недели, вечером, Саломея открыла дверь и на пороге Шира увидела улыбающегося молодого человека с голубыми глазами и несоразмерно длинными руками и ногами. Она пригласила его в дом, и он устроился на тахте, но, не зная, куда девать свои руки и ноги, покраснел как рак. Они познакомились, и Шира с любопытством разглядывала Иннокентия. Он ещё больше смутился и даже привстал, как будто собирался уходить. Шира подала на стол, что было в доме, извиняясь за скромный ужин, с укором глядя на дочь, которая не предупредила о приходе гостя. Иннокентий успокаивал её: «Не волнуйтесь Шира Григорьевна, всё прекрасно. Я очень благодарен. Хорошо, что Саломея Михайловна вам ничего не сказала заранее».

Он почти ничего не ел, выпил чаю и стал собираться. Саломея проводила его. Вернувшись, она стала упрекать маму за чересчур пристальное внимание к молодому человеку. Родители не могли понять, почему Иннокентий так смущался и так быстро откланялся. Пришлось дочери объяснять родителям, что ему всё время казалось, что мама рассматривает его костюм, пошитый из отреза, подаренного ей. Мама была в недоумении: её больше интересовал человек, а не костюм, в котором он был. В один из летних дней 1954 г. Саломея открыла дверь, и мама её не узнала: всё лицо светилось счастьем: «Мама, я выхожу замуж».

Эта новость так поразила Ширу, что на какое-то мгновенье она потеряла сознание. Саломея успела подхватить её на руки и уложить на тахту. В следующее мгновение они сидели, прижавшись друг к другу, и дочь почувствовала, как тёплая мамина слезинка скатывалась по её щеке. Они сидели молча — мама и дочь, каждая думая о чём-то своём. Они даже не услышали прихода отца, и только его голос привёл их в чувство: «Что вы сидите как неприкаянные?».

Еле сдерживая свои эмоции, они накормили его обедом, и только после этого дочь объявила ему, что она выходит замуж. Теперь уже втроем они молчали, потом отец поцеловал дочь, и спросил, насколько серьёзно она обдумала свой шаг, и всё ли она знает о своём избраннике; ведь нам придётся жить одной семьёй в одной комнате, и неизвестно, сможем ли мы ужиться. Саломея успокаивала отца и, наконец, он подозвал дочь и жену к себе, поцеловал их, давая, таким образом благословение на новую жизнь своей дочери. На следующий день они решили устроить семейный ужин для жениха и невесты. Жених пришел с двумя бутылками шампанского и букетом алых роз. Выпив по бокалу шампанского, все расчувствовались, и жених пообещал никогда и ни в чём их не огорчать. Её близкие подруги и некоторые коллеги по работе, узнав, что она решила выйти замуж за неизвестного начинающего актёра, хором отговаривали её от этого шага. Но Саломея была непреклонна. Устроить свадьбу оказалось для Ширы и Мендла делом нелегким: во-первых, как всегда — дефицит финансов, во-вторых, надо как-то разместить молодых. Вечером раздался стук в дверь и двое мужиков занесли в комнату громадный матрац. Оказалось, что это свадебный подарок закройного цеха. Жених сделал четыре подставки под матрац, и ложе для молодоженов было готово. Пришлось, правда, сделать кое-какие перестановки в комнате, чтобы найти подходящее место для брачного ложа, которое Шира назвала «мягкая свадебная принадлежность».

Тем же вечером составили список приглашенных на свадебный «банкет», который решили устроить дома. Когда составили список из 25 человек, Шира сокрушенно сказала: «Я всё умею делать, но растянуть комнату не в моих силах». В назначенный день пришли все 25 человек: в основном это были коллеги Саломеи по цеху и только 3-4 человека, которых пригласил Иннокентий. За стол поместились все, но подняться со стула или выйти из-за стола было невозможно. Было шумно, все хорошо друг друга знали и обстановка непринуждённого веселья царила за столом. Тосты произносились один за другим. Один тост, волнуясь, произнесла одна из портних: «Саломея, мои слова обращены к тебе. Я работаю с тобой давно, ты всегда всем говоришь правду в глаза. Я уже не говорю о красоте вещей, которые изготовлены твоими золотыми руками. Наполните бокалы, выпьем за нашу смелую заведующую, извини, что не называю тебя по отчеству. Саломея, пью за тебя! Я пью за то, чтобы ты никогда не пожалела, что поступила так, как подсказало сердце. Будь всегда счастлива!»

Повеселевшие гости встали из-за стола, сложили стулья на кровать и танцевали до утра. Утром все собрались и пошли к метро, в вестибюле удивлённые пассажиры наблюдали, как компания молодых людей пела и танцевала под зажигательный мотив фрейлахс. Проводив гостей, молодые пришли домой, навели порядок в комнате, и Иннокентий предложил Саломее совершить мини-свадебное путешествие за город. Молодые вернулись вечером, и Шира заметила что-то новое в выражении лица дочери. Саломея, её родное дитя, смотрела на мужа таким счастливым и нежным взором, что у неё затрепетало сердце. А когда они сели на кровать и Саломея прижалась к мужу, Мендл предложил жене пойти прогуляться.

* * * Ночью Шира не могла заснуть, у неё перед глазами, как в калейдоскопе прошла её нелёгкая, бурная жизнь*. Ей вспомнилось родное местечко Кроки (ныне — Кракес), расположенное на берегу живописной реки Смилгайте, куда она с девчонками жаркими, летними деньками бегали купаться. По записи в метрическом свидетельстве она знала, что родилась 10 апреля 1906 года. Только по документам Шира знала, как зовут отца — Цви-Гирш Кушнир. Однажды бабушка увидела, как отчим жестоко избил её и забрала к себе. Дедушка Эля славился во всей округе своим умением мастерить печи, а бабушка Песя — умением красить домотканое полотно. Шира с раннего детства видела, каким тяжким трудом добывают свой хлеб бабушка и дедушка. Но помнила и уроки жизни, которым учила её бабушка: «Дитя моё, не поддавайся никому, ни перед кем не унижайся, ничего не бойся. Будь красивой, чтобы люди тебя любили... Помни обо всех и всех жалей, только себя не жалей!».

Ширка себя никогда не жалела. Она испытывала к бабушке и дедушке больше чем любовь — «их об зей холт» — обожание этих прекрасных простых людей. Она была смелой девчонкой, боевой и с острым умом, и дедушка говорил: «Кабы не малость, то быть тебе парнем». Дедушкин дом, где она росла, стоял на краю поля, за которым начинался лес. В летнее время Шира с бабушкой и дедушкой ходили в лес. Бабушка знала много трав и собирала их для лечения. Но дедушка над ней подшучивал: « Травы твои и во сне мне снятся. Говоришь, помогают от всех недугов? А я говорю тебе, что это помогает только от чиха — апчхи, апчхи!» — и дедушка притворялся, что чихает. Вспомнила она и свою учебу в хедере у ребе Шмуэля, и Мейлехке Сендера — мальчика, который сидел с ней рядом и не мог запомнить ни единого слова из Библии. Она подсказывала ему, и за это получала от него один грош в пятницу. Когда у неё накопилось две копейки, она пошла к Вихне-кондитерше и купила кусок халвы. Спрятавшись за пирамидой, где сушились нарубленные дрова, Ширка съела всю халву. Она зашла в дом, дедушка подозрительно посмотрел на неё и спросил: «Внученька, почему же ты нас не угостила халвой?»; она покраснела до кончиков волос. Этот случай, когда она вспоминала о нём, не давал ей покоя — ей было очень стыдно за себя. Вот такие далекие воспоминания, с запахом своего детства, легкой дымкой прошли перед глазами Ширы.

* * * Шира и Мендл звали своего зятя Иннокентием Михайловичем; он тоже называл их по имени и отчеству. Однажды он спросил: «Шира Григорьевна, не обижаетесь, что я называю вас по имени отчеству?» Она отвечала, что пусть он называет их, как ему нравится, но только чтобы не случилось как с одним молодым человеком. Он называл свою тёщу мамой, а сам ожидал, когда она уйдёт в иной мир, чтобы завладеть её сберкнижкой и маленькой комнатой. «Мама у вас есть, а станем ли мы друзьями — время покажет», — сказала ему Шира. Это было тяжелое время для их семьи. Иннокентий ходил по театрам и всюду получал отказ. Саломея работала до позднего вечера, выполняя заказы состоятельных клиенток. Им было больно смотреть, как он, занятый своими мыслями, ходил по комнате, затем неожиданно брал книгу в руки, вытягивался на мягком свадебном подарке и часами смотрел в неё. Мендл со скепсисом относился к восторженным отзывам дочери о игре Кеши в тех коротких ролях, которые она видела. Шира старалась создать такую атмосферу в доме, чтобы отвлечь зятя от тяжких мыслей. Он оживлялся только тогда, когда домой приходила его Соломка, он каждый вечер встречал её с рабо