top of page

Леонид Дынкин

Обновлено: 9 апр. 2019 г.

Книга "Не скажется - не явится"


Содержание:

Стихи

Очерк "Заозёрная,16"

"Вид из окна"

"Вот такое счастье"





См. пост Из публикаций - 2007 - 2019гг. СРПИ

Судьба Обетованная

Стихи

"Ар-Мегиддо" до востребования"

"Животворящая святыня"

"Расскажи сыну своему" (Исход", 13:8)


Не скажется – не явится

Избранные стихи, проза


Тель-Авив – Москва, Э.РА, 2018. – 248 с.

Главный редактор издательства

Эвелина Ракитская – Фраймович

От издателя

Леонид Дынкин – поэт того совестливого и честного поколения интеллигенции, которое называют “шестидесятниками”. Его стихи пронзительны и полны веры в Человека и Б-га. Высокий профессионализм, признанный собратьями по перу (Л. Дынкин является лауреатом международных конкурсов и членом Союза русскоязычных писателей Израиля), делает его стихи не просто искренними и высокодуховными, но и полными гармонии и цельности.

Желаю читателям счастливой и интересной встречи с Поэтом!

Э. Ракитская – Фраймович,

член Союза писателей Москвы, Израиля и Иерусалима



От автора

Эта книга – от желания попытаться придать прежде сказавшемуся более внятную тональность и может быть более утвердиться в своих предвзятостях. Они как-то ещё сосуществуют с общими укладами вообще, их духом и ликами, их ипостасями и явлениями. Возникшие ещё в детстве, они адресованы и друзьям, и просто попутчикам по судьбе. Они сродни актёрскому монологу – о человеке среди людей. Наверно поэтому своё стихотворчество я называю театром чувств и слов, где посетитель его, возможно услышит новые для себя акценты, почувствует желание и необходимость называть вещи своими именами. И мечтается мне, что этот монолог – не в глухое пространство и станет когда-то диалогом, потому, что без обратной связи всё лишено чего-то главного. И хочется осветить эти воображаемые подмостки той связью, услышать голос навстречу.

Наивная мечта, но она есть и просит утоления.


Стихотворная часть книги – в трёх частях, как пьеса в трёх действиях, разные по настроению, но объединённые одной эстетикой и где каждое имеет своё название.

Прозаическая часть – в основном, о пребывании в Святогорье, в месте известном и почитаемом любым просвещённым на Земле человеком. Это ещё и замечательные люди, с которыми я имел счастье общаться. Чудесным образом сохранённая чистота и интеллигентность этих простых людей подлинны. Те замечательные качества человеческие – от их любви и совести в ещё живых лучших традициях. И просвещение их – от Бога.


-----

Я странник и поэт,

мечтатель и прохожий.

Любимое со мной.

Минувшего не жаль.

М. Волошин Друзьям-единомышленникам – прошлым и будущим



* * *

Лишь оживёт воображенье,

уж с сердцем не согласен ум.

И я пьянею от броженья

противоречий чувств и дум.

Так что ж душа моя желает

и что, изнемогая ждёт?

И от чего изнемогает

и неприветною слывёт?

Иль век её бесславно прожит,

и льда свечой не растопить?

Ум соглашается:

“Быть может “,

а сердце вновь:

“Не может быть “.



Запах чистоты (часть первая)

Слова... Слова... Но можно ль их сравнить

с молчанием, где те же чувства – тоньше,

где вечный театр от «быть или не быть»,

как с первых рук, – не может быть опошлен,

и где его неутолённый глаз

цветами и оттенками гордится…

И не словам подвластен пересказ,

быть может, и в божественных страницах.


И даже там, где бы рука – смогла,

и тоньше, и точнее слышит ухо,

речь не богаче зрения и слуха,

какою бы искусной не была.


* * *

Стихи – молитвы –

букву, слово, строчку,

что состоялись или суждены,

мою полуземную оболочку,

её недоразгаданные сны,

те крохи жизнетворные, скупые,

что иногда оправдывают труд

немногим – тем,

которые поймут,

услышав там,

где глухи остальные.


* * *

Лишь возведённый в Орден гончаров,

я оценил итог большой работы,

когда с безликих глиняных сырцов

высокое вылепливалось что-то.

Послушник от его высоких чар,

за чувственной пластичностью вращений,

что видел я, неопытный гончар,

как не сюжет мгновенных ощущений!?

Но лишь коснувшись тайны ремесла,

рука благословенье обрела.


* * *

Когда от слов, начертанных и фраз

почувствуешь дыхание живое,

душа на них откликнется тотчас,

узнав по звуку слово корневое,

то самое, что возбуждает речь.

И ни простолюдины, ни трибуны

не смеют музыкою этой пренебречь,

задев её чувствительные струны!

А откровенье чувственной строки

добавит тайн в её святые свитки,

которым никогда не быть в избытке,

где нет ни звука Богу вопреки.


Поэзия

Она – театр чувств и слов,

и троп, и грёз архитектура,

и музыка полутонов,

и воздух, и температура,

очарование греха,

и всепрощение, и ярость…

Она и кровь, и плоть стиха,

когда всё это состоялось.


Национальный парк в Ашкелоне

Зелено-желтые акации,

и море тихое, и пляж,

и облака, как анимации

меняющийся антураж.


Мир полон зависти и ревности…

А здесь, со дна апрельских трав,

всё внятнее дыханье древности

полураскопанных держав.


Не воссоздать истоков подлинных,

не побывав во временах,

но даже в самой малой доле их

стал узнаваемее прах…


И – это море многоцветия

пикантных запахов и тел! ....

И нем глагол!.. Но в междометиях

я откровенно преуспел.


Закат и море

1

Лишь солнце обожгло волну,

о чём-то чайка закричала –

так, будто день понёс ко дну

все лучшие свои начала.


И мглою обернулся свет,

случайный блик, и тот лукавый –

последнего мгновенья след

в нём угасающей державы.


И брызги шумные в ответ,

и парус над волной далёкой,

и вой шакала, как навет

пустыни душной и жестокой…


Томилась водная гряда

лучами звёздного налива

и огненная борозда

заката ночь благословила.


И – только паруса флажок

над неуёмным океаном…

И что-то было невдомёк

мне в этом единеньи странном.


Она прекрасна, эта мгла.

Она похожа на сиянье.

Г. Иванов.

2

О чём-то затревожился прибой…

В восставшей мгле – благословенье звёздам.

А медный луч с латунною волной

знать не хотят, что это так серьёзно.


Ещё светла под ними глубина,

восторженна дорожка световая!

Минута… И – она едва видна,

в объятиях последних угасая.


Немилосердно тороплив закат.

А им казалось, он для них и создан.

В той краткости Творец не виноват.

Но так всё грустно, суетно, и розно!


В зелёной роще

Григорию Кановичу

Литва. Июльский лес. Природа

согласием напоена.

И не придумать антипода,

пока не зачерпнёшь со дна…


Недвижны старенькие ветлы –

шеренгой, как мемориал.

Туман летучий предрассветный

мне дух лесной напоминал.


Дробь дятла… Заросли малины…

Глухая, как забвенье мгла,

посеребрённые вершины,

окаменевшая смола.


И эта тишина сквозная!..

И этот странный полусвет

оврагов – без конца и края…

И больше никаких примет.


На этом умолчаньи божьем

рубцы незажитой вины.

А между правдою и ложью –

«Очарованье Сатаны» *

* Название романа Г. Кановича


Цветок “ШОА” *

Над сумерками тлели облака.

Лес истекал мареновым туманом.

В траве овражной ладаном дурманным

повеяло с полынного цветка.


Не сосчитать – назойливых и бледных

и по откосам, и на глубине,

лучинками, зажжёнными во мне –

душ-призраков безвестных и бесследных.


Угрюмый тальник трепетно клонил

главу свою к траве посеребрённой –

остывшей, онемевшей, обнажённой,

возросшей, будто, из лесных могил.


Овраг без очертаний и теней

дымил туманом и дурманом прелым.

Цветок дышал, как маленькое тело

тяжёлой терпкой памятью своей.


И в этой горькой ауре печали

молитвы чьи-то тихие звучали.

* “ШОА” – катастрофа европейского еврейства

(ивр. – бедствие, катастрофа.)


Литовский лес

Он не театр – говорун,

не профанация, не поза.

Он – вечная метаморфоза,

он арфа наших тайных струн.


О, этот запах чистоты!..

И верилось бы каждой вести,

когда б не знал, что в этом месте

кровавые цветут цветы.


Булату Окуджаве

1

Когда на сердце лёд и горечь,

и пустота, и грех, и страх,

и Вера – призрак, Бог – не в помощь

с молитвой даже на устах,

и ветхой ладанкой душонка,

и не спасает даже труд –

внимательно в глаза ребёнка

вглядись. Они тебя спасут.


2

Давайте очистим колодцы

от плесени вековой.

Давайте поверим солнцу

в погоде предгрозовой.


Давайте учиться мудрости

советоваться с детьми.

Давайте расскажем юности,

что делает нас людьми.


Предвестьям её внимая,

у века на поводу,

очнёмся на миг, провожая

упавшую в ночь звезду.


И где-то в остуженном доме

посмеем раздуть очаг,

и станем на каждом изломе

искать милосердия знак.


Рождение утра

Когда в ночном тумане предрассвет

вздохнёт едва под зябким покрывалом,

когда дороги тусклый силуэт

представится иль чьим-нибудь началом,

или продленьем чьим-то, – по душе

мне быть в пространстве этом.

Дождик сеет

до дальних крыш и пашен... И редеет...

и где-то на неведомой меже,

всё утончаясь, тихо розовеет.


И вот уж обозначена черта

где внутренним всё полнится свеченьем,

и день, как повесть с чистого листа,

вот-вот начнётся новым откровеньем.


Рассвет

Рассвет – пастель в зелёной раме.

Росы жемчужный макияж

окрашивал полутонами

туман, похожий на муляж.


Клавира вольные пассажи,

крыльцо, поросшее вьюнком ...

Здесь, некогда, был сад посажен

и муза поселилась в нём.


И в свежем, как родник наряде,

в истоке утренней зари,

она, подобная Наяде,

спешила чудеса творить.


Был плотен цвет и плод был сочен,

и молодостью сад дышал,

и был он юн и непорочен,

как легкокрылая душа.


Он и теперь, и щедр, и в силе,

похож на непокорный кряж ...

О, как мы слушать в нём любили

клавира утренний пассаж.


А муза, вечно молодая,

в него, как прежде влюблена.

И перемен не замечая,

так же безудержна она.

* * *

Лесного утра влажная волна

запахла хвоей, тёплыми стволами.

Сегодня сосны сеют семена

на землю, напоённую дождями.


Им нужно продолжаться и хранить,

однажды сотворённое – навеки

и в каждом божьем семени пролить

смолистых соков молодые реки.


А там, – за далью, Дух предгрозовой

томится, зрея силой неминучей,

чтоб свет хранённый юной бирюзой,

исчез во тьме обезумевшей тучи.


И вот он встал – многолукавый Бес,

обрушился на наш очаг и веру –

в который раз. Но краток перевес.

Пробился луч позором Люциферу…


А сосны, не заметив перемен,

пылят в неспешном ветре семенами.

Природа озабочена плодами.

Ей грех земной – всё суета и тлен.


Лесные ветры и поветрия

Гроза неистовая прочь

ушла, оставив лес в изъяне,

как будто инопланетяне

здесь похозяйничали в ночь.


Изъян, он не всегда излом,

уж таковы лесные нравы –

воспрянут, выпрямятся травы,

в цветах истлеет бурелом.


А как божественно светло

в лесу явление рассвета!

Ну, что ж, что на его планету

ночных пришельцев занесло.


Он – толкователь всех чудес,

житейской мудрости обитель.

Поймёт здесь всякий посетитель,

его вселенский интерес.


* * *

Оплавлена от зноя плоть.

День будто в ад низложен.

Не отвернись от нас Господь –

всемилостивый боже.

Не шелохнётся душный пресс

ни чувством, ни словами.

Но лишь войдёшь в июньский лес,

заговоришь стихами.


* * *

Поднебесный вещий маг –

несказанные предвестья…

Он любого – друг ли, враг,

принимает честь по чести.


Зреет, сеет семена,

нужен и земле, и небу.

Это не его вина,

что кому-то – на потребу.


Боготворческую стать

нам, безбожным, не понять.


На лесной тропе

Люблю идти порой рассветною

один – когда не надо слов –

сквозь перекличку многоцветную

лесных нестройных голосов.


В тех клокотаньях, звонах, шёпотах

ловить их некий тайный код

под нескончаемые хлопоты

и милосердный круг забот!


И, позабыв тотчас о времени,

внимать укладу без прикрас,

как будто сам лесного племени,

и удивляться каждый раз

его неспешному дыханию,

заботе обо всём и всех,

и мудрому ненаказанию

за всуе совершённый грех.


Здесь сердце солнечной купавою

так откровенно!.. Оттого

я чувствую с лесной державою

неколебимое родство.


В июльский полдень

Под дымкой знойной глубина

светла, прозрачна, полусонна.

И – томная голубизна…

И отражение – бездонно.


Ничем не дышит полутень

и ветерок затих укромно.

Лес затаился. Нем. И лень

всепоглощающе объёмна.


Наивной лилии портрет

на полуденном солнцепёке.

И зыбкий мостик, и мольберт

старинный в зарослях осоки.


И будто тихий звон вдали

лесной – пронзительный и странный…

И зной такой же неустанный,

как при рождении Земли.


Ноктюрн

Смеркается. Не различить тропинок.

Темней и глуше дымный небосвод.

Туман головки сонные кувшинок

на листья серебристые кладёт.


Заросший пруд. Шуршание осоки.

И тихий омут ночи. И звезда

вдруг вспыхивает где-то на востоке

зарницею, и гаснет без следа.


Жар от костра напоминает ветер

калёный, обжигающий, слепой.

Там только ночь одна на белом свете

бывала милосердною со мной.


И почему-то кажется непрочным

всё то, что днями приобретено.

И чувствуешь, как благодарен ночи –

лесной, пустынно-душной – всё равно.


Городские грёзы

Уйти бы с рассветом до поздней звезды

в глубокие чащи, высокие травы

и вспомнить, насколько Творцу не чужды

лесного народа премудрые нравы.


Услышать напевы жемчужной воды –

спокойные, вязкотекучие токи

увидеть за кронами Божьи следы,

и как они нежны и зеленооки.


И медленно, медленно так, созревать,

вкушая плоды их, и с лёгкой тревогой

учиться предвестия понимать

своею незрелой душой – недотрогой.


Ливень

Нагрянул, обрушился, заполонил –

за громом, накатами по бурелому,

волной штормовой по всему окоёму,

разрухой, как молнией опалил.


И чёрною мутью покрылась река,

и тропы лесные болотною слизью,

и тьма, не совместная с обликом жизни,

и звуки утробные – издалека.


Сознанье хотело, душа не могла

назвать разрушения промыслом Божьим.

Казался он мне ни на что не похожим,

настолько была беспросветною мгла.


Но слава Творцу. Он сильнее стихий

любых и какого бы ни были свойства.

И не допуская их переустройства,

легко отпускает земные грехи…


Отхлынул, умчался к другим берегам…

И – тут же, герань на залитых балконах

открылась в своих многосвечечных кронах

навстречу светлеющим облакам.


Возвращение ливня

Недолго доверчивая синева

дышала покоем. Деревья и птицы

одни понимали – беда повторится.

О гнёздах шептались трава и листва.


И он приближался… И поступь его

уже грохотала невидимым фронтом.

Зловещею теменью над горизонтом

вползало Аидово* естество.


И капли, как – камни… С тяжёлых небес

вдруг хлынул на землю поток разъярённый.

Казалось, всё гибнет за этой бездонной

пучиной, в которой бесчинствует Бес.


Над нею разверстые вширь небеса

пылали. В громах сотрясались жилища.

Всю долгую ночь, без минуты затишья,

звучали бесовские голоса.


Лишь где-то к утру обессилел и сник

поток истощённый. И тьма, уползая,

как будто грозила нам полуживая:

“… всё это лишь капелька, черновик…”

* Бездна мрака и страха


Лесная живопись

Опавший лист – не умирал.

Нетленный, не обезображенный,

он стал сюжетом тех зеркал,

где осень ворожит пейзажами –

на мхах, на травах, на прудах,

такую трогательно нежную создав палитру на холмах

с их легкомысленной одеждою.


Но чаши на лесных весах

качнулись к мороси остуженной

и был с осин сметённый прах

прозрачней инеевого кружева.


Графичный, будто исподволь

явился луч закатно-праздничный

и вдруг осиновая голь

в нем отразилась феей сказочной...

И вот уж нет её родней –

о всех времён лесная пленница –

душа моя и исповедница

в печали царственной своей.


* * *

Мир тебе, лекарь мой – шаман,

заворожённый небом омут!

Здесь тихой мудрости дурман

высоким откровеньям повод.


В твоей нетронутой глуши

теряются мои сомненья.

Ты – очищение души,

её эпоха возрожденья…


Здесь высота отражена

так многомерно и так просто –

ручей лопочущий, луна,

как дальний маячок на соснах

и серебристый дым костра,

что вторит этим трепетаньям,

зарниц невнятная игра

с неуловимым предсказаньем.


Здесь, неподвластный суете,

я подчинён твоим укладам

житейским в Божьей простоте –

неопалимым листопадам,

дорогам с пылью дождевой,

полуопавшими ветвями

и огневыми надо мной

предгрозовыми облаками.


Сама первооснова дней

хранится в мгле твоей утробной –

от мудрости, рождённой в ней,

до примитивности амёбной.


Здесь голь сквозная у пруда

без тени и без отраженья.

Лишь заморозков, иногда,

полночные прикосновенья.


То стынешь ты, то обнажён

и нем, но дышишь и пророчишь

себе продление времён,

а мне благословений ночи.


День ото дня, из года в год,

ты чудесам чудес – Элита.

Всё, что со мной произойдёт,

с тобою слито.


* * *

Лесные ягоды… Они,

как дождик летний торопливы,

под зноем мудро бережливы

и расточительны в тени.


И зрелость их – обнажена –

предвестьям повод, и причина.

И цветомузыка – едина,

и Бог один, и жизнь одна.


Недолог век – неровен час…

О, эта сладостная пряность,

и капля горечи, как данность,

что мудрость эта – не про нас!


В Немчиновке

И чем пустынней на душе –

светлей и благодарней память.

Как много театра в этом доме –

традиций, вольности, реприз!

И этот лёгкий хмель в истоме,

что веет от его кулис.


Не замечаешь лицедейства.

Лишь подлинность, как на духу.

Вселенная в глазах семейства

навстречу светлому стиху,


как добрым нашим переменам…

И этот августовский сад!..

И солнечный вьюнок по стенам

с цветками даже на закат.


И споры об итогах бренных

до лунных зайчиков в окне,

где монологи в мизансценах,

как жемчуга на глубине…


Это театр – предназначений

без имитаций и подмен…

Тем драматичней светотени

согласий и несовпадений –

у этих стен.


* * *

Всё глуше осень. В сумрачных рассветах

стал появляться иней на ветвях.

В холодные туманы разодетой,

ей всё угодней этот белый прах.


Всё внятнее её немые речи

и интонации. И белизна нежней…

Здесь в непогоду даже иней лечит

нарядной серебристостью своей.


* * *

В тональности неспешные дожди.

Холодный сумрак в шелестах, ознобе.

Вдруг – промельком – две белые ладьи...

Мгновение – и растворились обе.


Остался лёгкий блик на облаках…

Но этого хватило даже травам.

И лес преобразился на глазах

навстречу откровениям лукавым.


В природе всё, наверное, не зря –

и этот луч по облетевшим кронам,

и даже этот дождь, – глухим хитоном

на сумеречных ликах октября.


Ожидание

Сумрак. Морось. Вечер зябкий

через все сочится щели.

Вот уже – шарфы и шапки...

Вот и замели метели...


Тьма. Бессонницы роптанье.

Тени тлеют на поленьях.

Всё настойчивей мечтанья,

всё наивней откровенья.


В них печали грешной столько,

что надежде места мало.

Оттого ли пусто, горько

и ещё метельней стало?


Возвращайся!.. Ночь и вьюга

повернутся к перемене.

От греха и от недуга

не останется и тени.


* * *

Захотелось вдруг снега и луга,

крутизны игривой реки,

чтоб кружила сердечная вьюга,

а печалиться – не с руки.


Всё, что выращено, построено

захотелось вдруг повторить,

не затем, чтобы было удвоено,

а затем, чтобы нужным быть,


Говорила мне пряха – пророчица,

мол, судьба, что кручёная нить.

Если сердцу так многого хочется,

суждено ему долго жить.


Туманы

(или баллада об одиночестве)

Полнеба туч. Туман. Он шёл

по вязкой колее в низине.

Заката мутный ореол

сгорал на светлой половине.

Свернул с обочины к реке.

Прошёл сквозь облачную вату.

И сел на ял, невдалеке

от пристани лицом к закату.


День в сумерки едва истёк,

тьма унесла его приметы.

Светился только огонёк

от бесконечной сигареты.

Он слушал ночь и вспоминал

усталый голос, как молитву,

дорогу к Нарве, дождь, причал –

с судьбой придуманную битву.

И строки горькие шептал –

письма разлучного... И снова

меж слов отчаянно искал

он интонации былого.


И незаметно задремал

под плеск волны и шорох ветра,

невнятные, как мадригал,

исполненный в письме ответном:

...когда вернусь в твой тёплый дом, –

писал он, – не гони с порога.

Потом, я всё скажу потом,

дай лишь опомниться немного.

Люблю твои дыханье, взгляд,

прикосновенья чутких пальцев...

Неужто в череде утрат

нет оправдания скитальцу!?

Хочу быть вместе – у огня,

и говорить без перерыва,

и слушать до рожденья дня

ночные голоса залива.

И вести добрые, поверь,

нам не изменят, как когда-то.

Довольно боли от потерь

того, что дорого и свято...


Рассветный ветер гнал назад

туман и мрак неторопливый.

В крутой излуке перекат

ворчал, как шкипер нерадивый.


И плыли вдаль гудок и след,

косой дымок над пароходом,

корма и чей-то силуэт

за просветлённым небосводом.


* * *

Теплом дышала печь. Уютно

светила лампа. За столом –

слова неспешные, как будто

селилась вечность в этот дом.


Казалось родники и реки,

туманы росные, дожди –

чисты и, думалось, – навеки,

и всё дурное – позади.


Казались вечны запах леса

с его целебной добротой,

и листьев мглистая завеса,

и пни с пушистой берестой,


И звукам не было преграды,

хотелось зрению глубин,

я чувствовал по звездопадом

мир бесконечных величин.


Как отлучение от Бога –

хандра кромешная и ночь,

и хлябь, и вязкая дорога –

не обойти, не превозмочь.


и эти сумерки рассвета

под шарканье на чердаке,

и тихой полумглой одеты,

лука и пристань на луке…


Слипались веки, тяжелели.

По стеклам – дождь, по сердцу – нож.

В печи поленья догорели, –

запорошились – не вернёшь…


Из карельского дневника


* * *

Пустынно, глухо, полусвет.

В тумане мглистом, у деревни

едва заметен силуэт

часовенки под елью древней…


Но – осветится мгла, когда

в озёрах отразятся звёзды

и станет серебром вода,

покажется звенящим воздух.


Все так и будет. А пока

судьба ведёт меня к порогу,

где скупо слово, но рука

мне добрую сулит подмогу.


Дух сенный. Лавки у окон.

Свечей сполох недоуменный

у образов, и мой поклон,

им доверительно почтенный.


Как странен ты, столь поздний гость –

пришелец из другой планеты!..

Но – ярче печь и слажен мост,

и будто больше стало света.


Лопарки* откровенный взгляд

обжёг, как чай в жестяной кружке…

…И были ялик, звездопад

над лесниковою избушкой,

чуть влажный лапник, и лучи

от озера на нас – сквозь чащу…

И как тут было отличить

мир сказочный от настоящего…

* Лопари (Саамы) – северная народность


* * *

Неделями, под стать их мутным дням,

исходит небо нудными дождями.

Среди болот, за мшистыми лесами,

ветшалая, забытая богами,

стоит и стынет деревушка “Сям”.


Глядит на мир недобро и пугливо.

Сквозь морось – то ли песня, то ли стон

о призраках по берегам залива,

об озере, где что-то ещё живо,

о сиротливой бледности окон.


В их сумерках, в завесе дождевой

я долго слушал ропот трав и сосен.

Лишь изредка мелькала утром просинь

и видно было, как печальны осень

и деревушки лик полуживой.


Часовня у Сямэзера

Там полумрак был, запах тленный.

В углах апостолы. Свеча

чадящая. Ей отвечал

молитвы шёпот вожделенный.


А в лёгком трепете теней

таился призрак чей-то страсти.

Он становился плотью, властью,

где свечи выше, и святей.


Мне – страннику под этой крышей,

едва осветишься чуть-чуть,

уж всё покажется вернуть

возможно – дом, и благость свыше,

и то, что выстроится Храм

для тысячи свечей высоких,

и стены в ликах светлооких

быть может вновь поверят нам.

И грёзы станут так просты

и подлинны в молитве каждой

от некоей пустынной жажды

у родниковой чистоты…


…Часовенку накрыла мгла,

туман – дорожную разруху.

А друг-лопарь жевал краюху

и утешался “бормотухой “

на радиаторе “Козла “*.

* советский внедорожник


Завет

Учиться чувствовать и знать,

иметь на все явленья виды,

на злобу не таить обиды

и на добро не уповать,

в часах свиданий и разлук

учиться находить мгновенья,

где спорят вечность и забвенье,

преодоленье и испуг,

не путать подлинность с игрой,

жить осветлённою душою,

как ясный день осеннею порою

небесной жив голубизной.


В объятьях грёз и непокоя

Ночная полумгла. Мольберт…

За полнолуньем абажура –

едва означенный сюжет,

как чья-то аббревиатура.


О, эта мистика холста!.. –

за тенью тусклой на паркете –

стол и у белого листа –

рука и профиль в полусвете.


Пролога нервные штрихи

ложатся вслед воображенью,

с ним их огрехи и грехи,

не подлежащие сомненью, –

пока. Но всё ему – вчерне,

и семь дорог до эпилога,

семь лун в словесной западне

и семь туманов до итога.


И подтверждается печаль

о том, что не сыскать ответа –

старозаветная скрижаль

на сердце каждого поэта…


И этой музыке под стать,

в объятьях грёз и непокоя

есть нечто, видимо, такое,

что, до поры, не опознать.


“Мелодия для Орфея”

Играла флейта на белой сцене.

И свет был чист, и прозрачен звук.

Здесь Бог Богов преклонял колени,

когда становился Орфеем Глюк.


И луч был нежен в вуали палевой,

был из батиста рассветный плед.

И таял лёд, и во всех проталинах

мир очарованный был воспет.


И в этом свете являлась Фея,

ваяла в сердце высокий дух,

и он сиял, осветлённый ею,

как чистотой утончённый слух…


Мне бы услышать в канун ухода

этот скользящий по звёздам звук.

Весточка добрая от небосвода,

словно подарок из первых рук.


Музею гончарного искусства

Был чист, и горделив сосуд,

и утончённостью возвышен.

Теперь – покоен и недвижен

витрины царственный уют…


И – ворожбою полон зал.

И – тихий холодок по коже.

Земной ли зодчий духом божьим

нам чудо это изваял?..


Поклон великим гончарам,

музеям и библиотекам,

в нас охраняя Человека

в веках, наперекор векам.


Грузия

Кипение земли, кипение времён,

и божий перст, и бес многолукавый …

В судьбе её, как под одной оправой

разновеликий мир запечатлён…


Причастный к случаю, я бережно внимал

роптанью мутных рек на перекатах,

мерцанью скал на ветреных закатах,

как бликам от мистических зеркал,

и эху горному, и тихим облакам,

полифонии многоцветных склонов,

укладам от неписанных законов,

ментальности, истории, векам,

исповеданиям, слиянью языков,

истокам, храмам, их святым останкам –

на фоне гор и неба, как подранкам,

похожих на увечных стариков.


А там, почти на гребне облаков,

в посёлке малолюдном, кропотливом –

быт и уклад в радушии учтивом

и разговоры без обиняков

об иудейской Мцхете*, о царях,

своих, библейских, о Иерусалиме,

Иберии** и первом пилигриме

с пророчествами Бога на устах,

о памятнике царствию Тамар***

и Миноре на каменном подножье,

о праведности, о единобожье

и что для человека – Божий Дар…


Непритязательна, нетороплива речь.

В таких домах тепло мне и надёжно…

Убереги, Господь, их, если можно

ещё хоть что-то в мире уберечь.


* Мцхета – древняя столица Иберии (Грузии).

Иудеи впервые поселились на тех землях

примерно в 7м - 8м веках до н.э.

** Иберия – античное название Грузинского царства.

*** Царица Тамар (Тамара) – XII-XIII века.


* * *

Зиновию Ефимовичу Гердту

“Люблю, когда тепло и вкусно “. * Беседа тихая течёт раскованно и без искусства.

Всему есть место и черёд. Вино. Слова – из обихода в речах учтивых и лихих,

не требующих перевода на языки времён иных. В чести изысканное слово

и непристойный анекдот. Нас от общения такого к чему-то вечному влечёт. Дыханию его внимая,

примериваем на себя обычаи чужого края,

в них милосердность полюбя. И в тонком, как слюда, фарфоре - душистый чай ... А там - в окне - диск огненный глотает море и светится на глубине.

* Слова Зиновия Ефимовича.


* * *

До совершенства – со строкой,

где слово чувством продиктовано

и чутким слухом зарифмовано,

мне думалось, подать рукой.

Но проза правдою своей

в душе мудрее и трагичнее

отозвалась. Слова – обычнее,

а плен и ворожба – сильней.

А грезилось, всё ближе мне

словесных чар метаморфозы…

Но подлинность Высокой Прозы

таланта требует вдвойне.


Целия *

(подражание)

Как ты в июльский день прекрасна

своею кроной огневой

во всей торжественности властной

с зеленокудрою листвой!


Какая щедрость в этих гроздьях

и торопливость – не спеши,

я сравниваю терпкий воздух

твой с дуновением души.


Отдохновенны тень, прохлада

и нежен юный ветерок,

как лепестковый шелест сада

от облетевших недотрог.


Ты копишь год, но даришь первой,

в награду, будто, за мечты,

частицей древнего шедевра

ближневосточной красоты.


Потом, как высушенный корень

ты отдыхаешь до поры,

когда зажгутся в чудо – кроне

её волшебные костры.

* Цел – тень (ивр.) – Делониис королевский


* * *

Нелли

Тебя не отнять у утра.

Ты первых лучей свежей.

Лишь солнышко золотокудрое

сравнится с улыбкой твоей.


Ты так же неотделима

от полных соблазнов дней.

Ты благонесущая Прима

от сути их и корней.


Тебя не отнять у ночи.

Ты из созвездия грёз,

и плоть их, и их пророчество

со вкусом счастливых слёз.


Тебя не отнять у сердца,

у времени не отнять.

Судьба, как планета вертится

и невозможно – вспять.


Алле Айзеншарф

“Только для этих слов

звёздный открылся свод…”

А. Айзеншарф

Когда Высокого душа

коснулась, как свеча Светила,

взорвалась некая межа,

дыхание перехватило…

И осветились Времена

иными светом и судьбою,

как вознесённые со дна

неизъяснимой ворожбою.

И в этом откровеньи мне,

продиктовавшемуся свыше,

я вдруг почувствовал, как дышит

Высокое на Глубине…

И, веруя, благодарю

за это огнище святое,

за продолжение земное –

свечу пристрастную мою.



Блуждающий по кругу (часть вторая)



Лазурь блистающая – Тьма,

Пространство – Время...

От бренной жизни без ума

земное племя.

Итогом всех его забав –

Забвенье – Слава...

А в вечной молодости трав

своя отрава.

На бело-розовых цветах –

мошка густая

и дышит лепестковый прах

исчадьем рая,

как женский лик в созвездьи грёз –

их увяданьем...

И спор – до кончиков волос

у Иня* с Янем*.

* Инь и Янь – две субстанции Мира