ЭТОТ ЗЫБКИЙ СЛЕД НА ПЕСКЕ…

Памяти узницы гетто и концлагерей

поэта Алле Айзеншарф посвящаю


Как-то несколько лет назад в Международный день памяти жертв Холокоста известная российская журналистка в программе «Особое мнение (радио «Эхо Москвы») заявила: «Я много читала про Холокост, я пыталась понять, как могло произойти, что люди, как стадо баранов, шли в газовые камеры. И почему они не восстали. Почему они не бросались на эсесовцев, которые их гнали»…

Увы! Значит, совсем немного читала. И ещё меньше из читанного поняла. И другая, та, что брала интервью, тоже ничего, кроме общих слов о Холокосте, не знала. И ещё много, очень много других людей не знают, как ведут себя жертвы в тоталитарном государстве, когда человеческую индивидуальность приводят к общему знаменателю. Гитлер говорил, что стремится «к созданию условий, где каждая личность знала бы, что живёт и умирает ради сохранения вида». Всё! Лучшая лаборатория для этого – концентрационный лагерь.

Пишущим о лагерях уничтожения иногда самим кажется, что «это невозможно, такие вещи не могут быть правдой... Это кошмарный сон, привидевшийся мне». Вот разговор узников из книги Давида Руссе:

Кто не видел своими глазами, не поверит. Сами-то вы до лагеря принимали всерьёз слухи о газовых камерах?

Нет.

Видите! И все так… Многие люди… даже в Биркинау, стоя прямо перед крематорием, за пять минут до отправки в подвал, всё ещё себе не верили!

Вот как описывает Василий Гроссман «переселение» западноевропейских евреев в Треблинку:

« Совершенно иначе прибывали в Треблинку поезда из западноевропейских стран. Здесь люди ничего не слышали о Треблинке и до последней минуты верили, что их везут на работы, да притом еще немцы всячески расписывали удобства и прелесть новой жизни, ждущей переселенцев. Некоторые эшелоны прибывали с людьми, уверенными, что их вывозят за границу, в нейтральные страны: за большие деньги они приобрели у немецких властей визы на выезд и иностранные паспорта.

Однажды прибыл в Треблинку поезд с евреями – гражданами Англии, Канады, Америки, Австралии, застрявшими во время войны в Европе и Польше. После длительных хлопот, сопряженных с дачей больших взяток, они добились выезда в нейтральные страны. Все поезда из европейских стран приходили без охраны, с обычной обслуживающей прислугой, в составе этих поездов были спальные вагоны и вагоны-рестораны. Пассажиры везли с собой объемистые кофры и чемоданы, большие запасы продуктов. Дети пассажиров выбегали на промежуточных станциях и спрашивали, скоро ли будет Обер-Майдан.

Прибывали изредка эшелоны цыган из Бессарабии и из других районов. Несколько раз прибывали эшелоны молодых поляков – крестьян и рабочих, участвовавших в восстаниях и партизанских отрядах.

Трудно сказать, что страшней: ехать на смерть в ужасных мучениях, зная о ее приближении, либо, в полном неведении гибели, выглядывать из окна мягкого вагона в тот момент, когда со станции Треблинка уже звонят в лагерь и сообщают данные о прибывшем поезде и количестве людей, едущих в нем.

Для последнего обмана людей, приезжавших из Европы, самый железнодорожный тупик в лагере смерти был оборудован наподобие пассажирской станции. На платформе, у которой разгружались очередные двадцать вагонов, стояло вокзальное здание с кассами, камерой хранения багажа, с залом ресторана, повсюду имелись стрелы-указатели: "Посадка на Белосток", "На Барановичи", "Посадка на Волковыск" и т. д. К прибытию эшелона в здании вокзала играл оркестр, все музыканты были хорошо одеты. Швейцар в форме железнодорожного служащего отбирал у пассажиров билеты и выпускал их на площадь. Три-четыре тысячи людей, нагруженных мешками и чемоданами, поддерживая стариков и больных, выходили на площадь. Матери держали на руках детей, дети постарше жались к родителям, пытливо оглядывая площадь. Что-то тревожное и страшное было в этой площади, вытоптанной миллионами человеческих ног. Обостренный взор людей быстро ловил тревожащие мелочи – на торопливо подметенной, видимо, за несколько минут до выхода партии, земле видны были брошенные предметы – узелок с одеждой, раскрытые чемоданы, кисти для бритья, эмалированные кастрюли. Как попали они сюда? И почему сразу же за вокзальной платформой оканчивается железнодорожный путь, растет желтая трава и тянется трехметровая проволока? Где же путь на Белосток, на Едлец, Варшаву, Волковыск? И почему так странно усмехаются новые охранники, оглядывая поправляющих галстуки мужчин, аккуратных старушек, мальчиков в матросских курточках, худеньких девушек, умудрившихся сохранить в этом путешествии опрятность одежды, молодых матерей, любовно поправляющих одеяльца на своих младенцах. Все эти вахманы в черных мундирах и эсэсовские унтер-офицеры походили на погонщиков стада при входе в бойню. Для них вновь прибывшая партия не была живыми людьми, и они невольно улыбались, глядя на проявление стыдливости, любви, страха, заботы о близких, о вещах; их смешило, что матери выговаривали детям, отбежавшим на несколько шагов, и одергивали на них курточки, что мужчины вытирали лбы носовыми платками и закуривали сигареты, что девушки поправляли волосы и испуганно придерживали юбки, когда налетал порыв ветра. Их смешило, что старики старались присесть на чемоданчики, что некоторые держали под мышкой книги, а больные кутали шеи. До двадцати тысяч человек проходило ежедневно через Треблинку».

***

Советские евреи были ещё достаточно наивными людьми. Многие из них, исчезнувшие в Холокосте, говорили на идиш. Идиш – язык удивительно мирный. В нём даже нет слов для описания военных сражений. Существует рассказ о студентах еврейской ешивы, которые во время Первой мировой войны не стреляли по окопам противника, потому что там, видите ли, могут быть люди.

Многие из советских евреев старшего поколения утверждали, что помнят немцев по той войне: это были исключительно вежливые и интеллигентные люди. До самой войны советские газеты лишь расхваливали да превозносили Гитлера – лучшего друга Советского Союза. Среди киевских евреев можно было даже найти восторженных поклонников Гитлера как государственного деятеля.

К тому же добровольные «дипломаты» распространяли слухи о том, что евреи будут отправлены на работы или переселены в другое место.

Дядя моей матери уговаривал её не эвакуироваться, не оставлять родной дом. Мать не послушалась. А с дядей всё кончилось печально. Прочитав объявление: «Все жиды города Киева обязаны явиться…», он пытался скрыться, но выдали соседи. Всю семью повесили на балконе их квартиры.

И всё же, евреи – народ мощной силы. Иначе они бы не выжили в веках.

Еврей – профессиональный изгнанник. И опыт борьбы был у евреев немалый.

Нацисты хорошо подготовились к «окончательному решению еврейского вопроса». Как признавался на допросах сам Эйхман, «расплывчатым словосочетанием «окончательное решение» было замаскировано планомерное поголовное истребление евреев Восточной Европы». Позже эта формулировка ещё не раз возникала во время следствия. Эйхман признавался, что в Главном управлении исполнение этого приказа было лично доверено ему. Для этого его наделили специальными полномочиями. Эйхман нёс личную ответственность за исполнение этого приказа. Он не сентиментальничал. Это был приказ фюрера, и надо было его выполнять.

Эйхман изучал еврейские традиции, пытаясь найти слабые места, чтоб при случае их можно было исказить. Он также изучал иудаизм, еврейские обычаи, еврейские национальные и политические движения. Он изучал языки: иврит, идиш. Подписывался на еврейские издания и методично штудировал их…

Как складывалась ситуация в Киеве в те сентябрьские дни 1941 года?

Немцы торжественно вошли в город и начали комфортно устраиваться.

24 сентября в четвёртом часу дня дом, где разместилась немецкая комендатура, с «Детским миром» на первом этаже вдруг взорвался. Взрыв был такой силы, что вылетели стёкла не только на Крещатике, но и на прилегающих улицах.

Потом прогремел второй взрыв, а за ним третий.

Немцы бросились бежать… Но быстро опомнились и стали строить оцепление.

«До войны в Киеве начинали строить метро, и теперь поползли слухи, что то было не метро, а закладка чудовищных мин под всем Киевом. Но более правдоподобными были запоздалые воспоминания, что по ночам во дворы приезжали грузовики и люди в форме НКВД что-то сгружали в подвалы. Но куда в те времена не приезжали по ночам машины НКВД и чем только они ни занимались! Кто и видел из-за занавески – предпочитал не видеть и забыть. И никто понятия не имел, где произойдёт следующий взрыв, поэтому бежали из домов далеко от Крешатика» (А.Кузнецов, «Бабий Яр», роман-документ, «Астрель», 2010).

А потом пошли слухи: «Это всё жиды проклятые…»

Немцам это было очень даже на руку…

В связи с Крещатиком немцы ничего не объявили и расстреляли под горячую руку 1500 евреев.

Начальник гарнизона потребовал провести публичную казнь 20 евреев.

Из отчёта районной полиции города Киева: «Жиды мстили немецкому и украинскому народу, поджигали отдельные дома, резали телефонные провода – надо было ловить и уничтожать гадов! Приходилось работать день и ночь» (Государственный архив Киевской области, лист 2, дело 227, опись 2, фонд Р-2412).

4 сентября 1941 года по прямому проводу со Сталиным командующий резервным фронтом Жуков сообщил, что на нашу сторону перешёл немецкий солдат с ценными сведениями. Сталин отреагировал своеобразно: «Вы в военнопленных не очень верьте, расспросите с пристрастием и расстреляйте»

Немцы же против советских перебежчиков репрессий не применяли.

В июле 1941 года солдаты вермахта обнаружили несколько сожжённых заживо немцев. Чины НКВД постарались, чтоб жертвы мучились подольше, привязали несчастных к деревьям и облили бензином только нижнюю часть тела. В отместку немцы расстреляли 400 советских военнопленных.

В Керчи одному немецкому врачу вытянули язык и прибили гвоздями к столу. После чего немецкий генерал записал в дневнике: «В плен никогда не сдамся»

В ответ немцы расстреляли 4000 человек.

Дальнейшее хорошо известно.

На первый день массовых казней немецким солдатам было выдано 100 тысяч патронов.

По отчету зондеркоманды «44А», только 29 сентября в Бабьем Яру расстреляли 33771 евреев.

За один, только за один солнечный день! 33771!

По оценкам украинских ученых, в 1941-1943 гг. в Бабьем Яру было расстреляно от 70 до 200 тысяч евреев, русских, украинцев, в том числе пять цыганских таборов…

Сколько их было на самом деле, всех этих убиенных – не знает даже Бог…

И всё же люди в тот смертный час ещё не могли и мысли допустить, что это расстрел.

Во-первых, такие огромные массы людей! Так не бывает. И потом – зачем?

3 ноября 1941 года горела Лавра. Взорвался Успенский собор. Теперь людям было ясно, что Крещатик взорвали не жиды. Просто не было больше жидов в Киеве.

Итак, с одной стороны немцы, с другой – местные полицейские, население города, в значительной своей части враждебные евреям. О каком здесь сопротивлении могла идти речь? Где те овцы и бараны и где те герои?

Под Вязьмой было захвачено более шестисот тысяч советских военнопленных, они большое сопротивление оказали фашистам?

Сегодня, когда исламское государство рубит головы молодым парням – у них есть возможность сопротивляться?

Неповиновение – редкое явление при тоталитарных режимах, практически невозможное. Большинство заключённых были слишком истощены физически и морально, чтобы оказывать сопротивление эсесовцам. Конфликты между заключёнными ещё больше подрывали возможность согласованных действий. Не было надежды на помощь и поддержку извне, как материальную, так и моральную. Учитывая же безграничную власть эсесовцев, способных в зародыше подавить любой очаг протеста, открытое сопротивление представлялось бессмысленным и равносильным самоубийству.

«Сопротивление исключено, – писал летом 1942 года узник Освенцима Янош Погановски, – даже малейшее нарушение лагерного режима чревато страшными последствиями». Невозможность оказать сопротивление парализовала узников ещё больше. Это были солдаты, «обречённые на безропотное мученичество», воскликнул в Маутхазене один узник-поляк во время тайной заупокойной службы в память об умершем товарище (цитирую по книге: Николаус Вахсман, «История нацистских концлагерей», перевод с английского, Москва, 2015).

И всё же отдельные заключённые находили в себе мужество оказать открытое сопротивление эсэсовцам, даже рискуя жизнью. Хотя большая часть этих подвигов потеряна для истории, некоторые из них сохранились в личных делах, а также в памяти тех, кому посчастливилось выйти из лагеря живыми.

***

Не так давно скончался последний 93-летний участник восстания в Треблинке Шмуэль Вилленберг. Многие были ранены или погибли. Восстание вспыхнуло 2 августа 1943 года. Большинство надсмотрщиков пошли на речку купаться. Организаторы восстания воспользовались ситуацией. По их сигналу участники восстания подожгли газовые камеры и склад оружия. Вилленберг был ранен, но спасся.

В Ровенском гетто большинство евреев сопротивлялись. Многие забаррикадировались в крепких домах, двери которых солдатам не удавалось взломать. Тогда были применены гранаты. Молодые люди попытались перебраться через железнодорожное полотно и переплыть находившуюся за ним речку.

Часто оказывали сопротивление жители крупных гетто, если у них хватало времени к этому подготовиться. Они знали, что идут на смерть, что им суждено драться с хорошо вооружёнными немцами. Но они не хотели сдаваться без боя.

На закате хрущёвской оттепели была написана книга Валентина Алексеева «Варшавского гетто больше не существует». (Издательская программа Общества «Мемориал». М., 1998). Тогда же должна была и выйти.

Не вышла. Историческая наука в пору развитого социализма идеологически блюла свою «антисионистскую» непорочность. И отторгала исследования, посвящённые запретным еврейским темам. Вот и пришлось книге обречённо лежать в столе. Она отвергала фарисейскую мораль: почему не сопротивлялись? Эта мораль не обвиняла палачей. Она винила жертв: сами-де виноваты, коль оказались слабы. И в большинстве стран, в особенности в СССР, народное чувство не противилось этому мифу.

Изгнанный из института В. Алексеев больше года проработал на заводе, потом устроился библиографом в Публичную библиотеку.

Темы неопубликованных трудов В. Алексеева – события в Венгрии в 1956 году, Пражская весна 1968 г. – были захватывающе интересными для читателей-современников, его работы привлекли бы всеобщее внимание, если бы оказались известны сколько-нибудь широкому кругу.

***

Варшавское гетто – это пятьсот тысяч человек, загнанные на территорию в 307 гектаров. В гетто царила атмосфера постоянного ужаса:

«Жандармы и эсесовцы расхаживали по улицам с бичами и пистолетами в руках, избивали встречных и поперечных, стреляя в них, как в диких животных. Часовые на вышках коротали время, подстреливая пешеходов.

Проезжая на грузовиках по переполненным людьми улицам гетто, солдаты били евреев по головам прикладами. Когда на одной из улиц с особенно оживлённым движением застрял в толпе немецкий военный грузовик, с него соскочил солдат и, не долго думая, перестрелял несколько подвернувшихся под руку евреев. Такие случаи были не в диковинку. Проходя мимо часового, надо было снимать шапку, а если немец оказывался не в духе, он бил еврея по лицу или заставлял делать гимнастические упражнения. Если шапку не снял рабочий, проходящий через ворота, часовой открывал огонь по всей колонне. Иногда часовой останавливал группу людей и заставлял раздеваться и кататься по грязи. Любили часовые также ставить прохожих на колени или заставлять их танцевать. Немцы смеялись при этом до упаду. Были часовые, которые прославились в гетто тем, что в каждое дежурство убивали по нескольку человек. «Синяя полиция» (довоенная польская полиция, перешедшая во время оккупации в ведение немецких властей) измывалась над евреями едва ли меньше, чем гитлеровцы» (В. Алексеев, стр.20).

Но люди гетто не спешили смиряться. Самое выживание за трёхметровой кирпичной стеной с колючей проволокой, ограждавшей перенаселённое – по 15 человек на комнату – дома, становилось вызовом насилию. Этих людей выкашивали голод, холод, болезни и эпидемии (по 150 покойников каждодневно, 80 тысяч «естественных» смертей за первые полтора года), но они выживали вопреки всему. «Евреи вымрут от голода и нужды, и от еврейского вопроса останется только кладбище», – предрекал Людвиг Фишер, губернатор Варшавы.

Голоду и нужде сопутствовали запреты на какие бы то ни было проявления человеческой жизнедеятельности. Любое из них поэтому объективно носило характер неповиновения немецким властям. Тем не менее, люди занимались ремёслами, создавали кустарное производство, торговали. Благодаря этому «Варшавское гетто быстро превратилось в крупный ремесленно-торговый центр общепольского значения».

Рука об руку с торговлей шла контрабанда, в значительной мере сорвавшая «гитлеровские планы быстрого удушения Варшавского гетто голодом». Недаром в записках, оставленных погибшими жителями гетто, не раз встречается пожелание, чтобы после войны был поставлен памятник «неизвестному контрабандисту».

В этом месте запретивший книгу Алексеева цензор-моралист начертал на полях негодующую пометку: «И это – хорошо?»

А мальчишки из гетто просто добывали еду себе и ближним.

Однако, упорствуя, чтобы выжить, гетто в массе своей выживали отнюдь не любой ценой, а сопротивляясь «общественному распаду личности», хотя то и другое, конечно, было во взбаламученной реальности апокалипсического узилища.

Духовное противостояние антифашистского движения Сопротивления трудно переоценить. Здесь был создан коллектив научных работников, который собирал архив документов, включая мемуары и дневники, удостоверяющие расистскую идеологию фашизма и его преступления против человечности, выпускался еженедельный информационный бюллетень, в котором велась хроника Варшавского гетто. «Подпольный архив снабжал информацией антифашистскую печать, обслуживал организации Сопротивления, по поручению которых Рингельблюм, известный историк, в течение 1942 года подготовил для отправки по секретным каналам за границу ряд меморандумов о фашистских лагерях смерти и об общем положении евреев под властью Гитлера. Широкое распространение получило в гетто «тайное обучение». Выдающиеся педагоги (знаменитый Януш Корчак – один из них), учёные, литераторы, давали молодёжи запрещённое гитлеровцами образование – среднее и высшее, университетское и политическое. Тайно издавались учебники. Впоследствии вокруг подпольных гимназий и курсов формировались первые дружины антифашистов».

К началу октября 1942 года число убитых польских евреев достигло миллиона. Но место погибших занимали живые: создавались и активизировались нелегальные организации, подпольные – до полусотни названий газеты – и журналы работали на духовное обеспечение Сопротивления нацистам.

Апогей борьбы – восстание.

Об этой странице Варшавского гетто много написано.

Но многие из нас до сих пор не знают его истории и живут мифами. Живут не правдой, а ложью.

Здесь уместно сказать о том, что случилось в Израиле.

Ада Вилленберг, супруга уже упоминавшегося художника, скульптора, писателя Шмуэля, последнего узника Треблинки, дожившего до наших дней (в Израиль репатриировались в 1950 году), рассказывает:

«Мы не считали возможным умалчивать о страданиях и лишениях, о потерях и страхе смерти. Обо всём том, что нам пришлось вынести в годы фашистской оккупации. Многие выжившие в Катастрофу молчали. Принято считать, что люди избегали разговоров о пережитом в те страшные годы. Это не так. Подлинная причина состоит в том, что у многих коренных израильтян тогда было превратное представление о трагедии европейского еврейства. Израильская молодёжь в те годы была настроена патриотично. И всё было бы отлично, удручало только то, что осведомлённость об истории, о Маккавеях, восставших против насильственной эллинизации евреев, превосходила информированность о событиях Второй мировой войны, о Катастрофе европейского еврейства. Молодые люди гордились маленьким и юным еврейским государством, успешно борющимся за выживание во враждебном окружении, гордились тем, что военнослужащие ЦАХАЛа стоят на страже израильской безопасности. Катастрофа не вписывалась в тогдашние представления о том, чем граждане молодого еврейского государства могли бы гордиться. Евреям, спасшимся в Катастрофу и репатриировавшимся после войны в Израиль, задавали глупые, нелепые вопросы. Говорили, мол, как же так: гитлеровцы были в меньшинстве, а вас было шесть миллионов?! Почему вы не оказывали сопротивления?! Почему покорно шли в газовые камеры? Зачем вели себя, как стадо баранов?! Людям, в чьих сердцах навсегда поселился страх, переживших голод, потерявших близких, было больно и оскорбительно слушать такие речи. И от кого? От своих. От евреев. Многие репатрианты, пережившие Катастрофу, замкнулись в себе. Предпочитали не заговаривать о пережитых ужасах ни с близкими, ни с посторонними. Нам было больно. По какому праву люди судят о том, о чём не имеют понятия? Почему не учитывают, что евреев выселяли в гетто, морили голодом, тиранили, запугивали, лишали всего. Их доводили до отчаяния прежде, чем отправляли в лагеря смерти. Мужу нередко задавали вопрос: почему подготовка восстания в Треблинке заняла так много времени? Как было объяснить израильтянам в ту пору, что подготовка велась так, а не иначе, потому что всё могло сорваться в любой момент. Кто-то из заключённых мог донести на организаторов, если бы те поторопились и не приняли мер предосторожности. Да, могли донести из страха за свою жизнь или за жизнь близких. Потому что за одного бежавшего узника убивали тридцать других заключённых. Да. Мы не считали себя вправе обходить эту тему молчанием. Подрастающее поколение, те, кто будет жить после нас, должны знать историю. Это должно остаться в коллективной памяти человечества. Я старалась сдержанно реагировать на обидные слова тех, кто не понимал, о чём говорят. А Иго (муж) не мог. Он сжимал кулаки. Он готов был наброситься на обидчика, и иногда мне стоило огромных усилий убедить его не затевать драку…» («Окна», приложение к газете «Вести», 10 марта 2016 г. Из интервью Сари Маковер-Беликов).

Всё это было. К сожалению, ничего не придумано. Всё это было с живыми людьми. По всей гуманной, жизнелюбивой и цивилизованной Европе.

Ну, например, сортировка одежды, которую отправляли в Германию.

Будьте аккуратны!

Чулки складываются в туфли.

Детские носочки вкладываются в сандалии.

А стрижка женщин. Странный психологический момент.

До мельчайших подробностей продуманная плаха. Сначала у человека отнимали свободу, дом, родину и везли на безымянный лесной пустырь.

Там у человека отнимали вещи, письма, фотографии его близких.

Затем за лагерной оградой у него отнимали мать, жену, ребёнка. Потом у голого человека забирали документы, бросали их в костёр: у человека отнимали имя.

И вот наступал последний акт человеческой трагедии: его вгоняли в коридор с низким каменным потолком – у него отняты небо, звёзды, ветер, солнце…

Дверь бетонной газовой камеры захлопывалась… А всего работало десять камер. Двадцать минут – и нет от 4000 до 6000 человек. Все, над, чем природа трудилась тысячелетия…

Так было в Треблинке, Дахау, Освенциме…

Не счесть их – фабрик по уничтожению людей…

Сегодня часто трагедия превращается в фарс. Один из израильских школьников-экскурсантов с радостью позвонил маме из Освенцима:

– Мама! Я звоню тебе из газовой камеры!

… Вот ещё – голые люди не дают покоя. Голый человек сразу теряет силу сопротивления. Перестаёт бороться против судьбы.

А ещё голых заставляли поднять руки вверх, и они с поднятыми руками шли по дороге с белым песком, оставляя отпечатки босых ног: маленьких женских, совсем маленьких детских, тяжёлых старческих ступней.

Этот зыбкий след на песке – всё, что осталось от тысяч людей, которые шли по дорогам разных концлагерей…

***

…На Тель-авивской набережной в кафе сидит компания старушек и старичков, неспешно беседуя на идише. Порой переходят на польский язык, иной раз на русский. Один старичок – в инвалидном кресле, приехал на встречу к друзьям в сопровождении сиделки-филиппинки, – всё время в центре внимания. Он просит эту сиделку заказать себе самой что-нибудь сладкое. И пока она послушно идёт к витрине выбрать пирожное, он говорит, что вот, де, его товарищ, бывший узник лагеря Освенцима, чудом выживший Адолек Корман, в свой 90-й день рождения привёз в Польшу внуков, показал им места, где умирал, и они все вместе под заводную песню лихо сплясали прямо под воротами с надписью «Работа делает свободным». При этом на белой майке деда красовалась надпись: «Я выжил! А Гитлер – нет!»

Шутки, которые слагались в гетто и концентрационных лагерях, выражали чёрный юмор – но обязательно оптимизм, который часто ассоциируется с еврейским юмором.

Конечно, некоторые шутки всё ещё сохранили иронию и агрессивность:

«Два еврея решили убить Гитлера. Они узнали, что каждый день в полдень он проезжает мимо угла определённого дома, и, спрятавшись, ждали его с винтовками. Ровно в полдень они готовы были стрелять, но Гитлер так и не появился. Проходит пять минут – никого. Проходит ещё пять минут – никаких признаков Гитлера. К четверти первого они начали терять надежду.

«Боже ж ты мой! – сказал один из них, – я надеюсь, с ним ничего не случилось».

На приёме 22 августа 1943 года палач Ганс Франк сказал: «Партия, конечно, переживёт евреев».

Потеряв шесть миллионов своих собратьев, евреи создали своё государство.

Победно прошли через все войны.

Посильно ли такое потомкам тех, кого называли стадом баранов?!..

Связаться с нами

Наша группа в Facebook

Задать вопрос и получить ответ!

Телефон: 054-5724843

SRPI2013@gmail.com

Израиль

© 2019-2020  СРПИ. Союз русскоязычных писателей Израиля. Создание сайтов PRmedia