«ХВАТИТ ЛИКОВАТЬ!», ИЛИ ПОБЕДА ГЛАЗАМИ ПОЛКОВОДЦА

Этого материала я ожидал много лет. Но нашёл только в 2017 году в книге Игоря Гарина «Другая правда о Второй мировой», где он привёл текст генерал-полковника Степана Кашурко. Он помогал маршалу Ивану Коневу в работе над статьей, которую ему заказала «Комсомолка».

Статья, можно сказать, обо мне. Было дело и я встречался с маршалом и, честно говоря, вынес из более чем краткой речи тяжёлое чувство. Речь шла об отце, который пропал без вести в первые дни октября 1941 года в годину страшной катастрофы под Вязьмой, о которой правды до сих пор не знает даже Бог (Ставка Верховного Главнокомандующего узнала о «Вяземском котле» из зарубежных газет!).

Отец был офицером 515 стрелкового полка, 134 стрелковой дивизии 19 армии Западного фронта, которым c сентября с 1941 года командовал генерал-лейтенант Конев. Об этом я написал в небольшой повести «Победа… с чёрного хода», а над материалом работал всю сознательную жизнь.

Дал матери слово найти могилу отца – и… не сдержал. Я писал многочисленные письма – тому же Коневу, в различные музеи, военкоматы, следопытам в школу, читал книги. Сегодня знаю многое, чего не знал при жизни матери.

«В 1942 году, – пишет историк, – около Сталинграда было окружено 330 тысяч немцев. Лютой, степной приволжской зимой они продержались 71 день. В Вяземском котле было окружено около 450 тысяч наших. Они мягкой осенью продержались 6 дней».

Десять дней со 2 по 12 октября стоили Красной армии 663 тысячи пленных и более 400 тысяч безвозвратных потерь... После освобождения этих территорий несколько деревень чуть ли не полгода под дождём и снегом хоронили погибших – и немцев, и наших. Одно из этих захоронений – Богородицкое поле, где в Перестройку хотели открыть первый в мире музей поражения.

Вовремя спохватились, потому что эти шесть дней фактически решили судьбу Москвы, задержав немецкие войска в районе Вязьмы, дав возможность перегруппировать войска.

А так… остались воспоминания очевидцев (рядовой Николаев, будущий сотрудник Эрмитажа): «Штабеля трупов… выглядели… как заснеженные холмы, и были видны лишь тела, лежащие сверху. Позже, весной, когда снег стаял, открылось всё, что было внизу. У самой земли лежали убитые в летнем обмундировании – в гимнастёрках и ботинках. Это были жертвы осенних боёв 1941 года. На них рядами громоздились морские пехотинцы в бушлатах и широких чёрных брюках («клёшах»). Выше – сибиряки в полушубках и валенках, шедшие в атаку в январе-феврале сорок второго. Ещё выше – политбойцы в ватниках и тряпичных шапках… На них – тела в шинелях, маскхалатах, с касками на головах и без них. Здесь смешались трупы солдат многих дивизий… Страшная диаграмма наших «успехов»! Но всё это обнажилось только весной, а сейчас разглядывать поле боя было некогда. Мы спешили дальше».

То была для меня очень ценная информация. По крайней мере я мог определить тот слой, в котором мог быть отец – конечно, самый нижний, у земли, в летнем ещё обмундировании…

Нетрудно определить, как этот слой собирался. Появлялась дивизия каких-нибудь вятских, вологодских или астраханских мужичков, низкорослых, кривоногих, жилистых. «Эх, мать твою, была не была!» И вперёд на немцев. По их телам в прорывах бросали стрелковый корпус, и пошла-поехала! Как говорил мой тесть Золя Фаликович Пинковецкий (вернулся с войны контуженный, да и от тех ран умер): «Живым мясом проталкивались»…

Увы! Этот принцип был положен в основу войны…

Генерала Конева Сталин хотел расстрелять. Спас его Жуков, чего Конев до конца жизни не мог тому простить. Перед смертью оба встретились, точно перед Страшным судом.

…Отцы возвращались с фронта и ходили с сыновьями на стадион – футбол тогда был частью нашей послевоенной жизни. И я бешено завидовал тем, кто шёл с отцом. Они говорили: мой отец – Герой! А я был уверен, что Герои лежат там, на Богородицком поле. Мы дрались, каждый доказывая свою правду…

И тех инвалидов «самокатов» или «самоваров» я видел не во сне, а в жизни. И хорошо помню, как в один день все они исчезли из города. Потом мы с женой были на острове Валаам, где для героев войны соорудили не то жильё, не то погост. Во всяком случае, на погосте их часто хоронили даже не под фамилиями, а под номерами. Но это отдельная история, писать о ней сейчас старческая рука дрогнет…

А за всех, кто сгинул в той войне, за тех, кто не отсиживался «на ташкентском фронте», за наших матерей, которые впрягались как кони и работали из последних сил, давайте поднимем наши бокалы в весенний праздничный день...

Леонид Финкель


Привожу фрагмент книги «Другая правда о Второй мировой» - текст Степана Кашурко:


"В канун 25-летия Победы маршал Конев попросил меня помочь

ему написать заказную статью для «Комсомольской правды». Обложившись всевозможной литературой, я быстро набросал «каркас» ожидаемой «Комсомолкой» победной реляции в духе того времени и на следующий день пришел к полководцу. По всему было видно: сегодня он не в духе.

– Читай, – буркнул Конев, а сам нервно заходил по просторному кабинету. Похоже, его терзала мысль о чём-то наболевшем.

Горделиво приосанившись, я начал с пафосом, надеясь услышать похвалу. «Победа – это великий праздник. День всенародного торжества и ликования. Это…»

– Хватит! – сердито оборвал маршал. – Хватит ликовать! Тошно слушать. Ты лучше скажи, в вашем роду все пришли с войны? Все во здравии вернулись?

– Нет. Мы недосчитались девятерых человек, из них пятеро пропали без вести, – пробормотал я, недоумевая, к чему это он клонит. – И ещё трое приковыляли на костылях.

– А сколько сирот осталось? – не унимался он.

– Двадцать пять малолетних детей и шестеро немощных стариков.

– Ну и как им жилось? Государство обеспечило их?

– Не жили, а прозябали, – признался я. – Да и сейчас не лучше. За без вести пропавших кормильцев денег не положено… Их матери и вдовы глаза повыплакали, а всё надеются: вдруг хоть кто-нибудь вернётся. Совсем извелись.

– Так какого чёрта ты ликуешь, когда твои родственники горюют! Да и могут ли радоваться семьи тридцати миллионов погибших и сорока миллионов искалеченных и изуродованных солдат? Они мучаются, они страдают вместе с калеками, получающими гроши от государства…

Я был ошеломлён. Таким Конева видел впервые. Позже узнал, что его привела в ярость реакция Брежнева и Суслова, отказавших маршалу, попытавшемуся добиться от государства надлежащей заботы о несчастных фронтовиках, хлопотавшему о пособиях неимущим семьям пропавших без вести.

Иван Степанович достал из письменного стола докладную записку, видимо, ту самую, с которой безуспешно ходил к будущему маршалу, четырежды Герою Советского Союза, кавалеру ордена «Победа» и трижды идеологу Советского Союза. Протягивая мне этот документ, он проворчал с укоризной:

– Ознакомься, каково у нас с защитниками Родины. И как живётся их близким. До ликования ли ИМ?!

Бумага с грифом «Совершенно секретно» пестрела цифрами. Чем больше я в них вникал, тем более щемило сердце: «…Ранено 46 миллионов 250 тысяч. Вернулись домой с разбитыми черепами 775 тысяч фронтовиков. Одноглазых 155 тысяч, слепых 54 тысячи. С изуродованными лицами 501342. С кривыми шеями 157565. С разорванными животами 444046. С повреждёнными позвоночниками 143241. С ранениями в области таза 630259. С оторванными половыми органами 28648. Одноруких 3 миллиона 255 тысяч. Безногих 1 миллион 121 тысяча. С частично оторванными руками и ногами 418905. Так называемых «самоваров», безруких и безногих – 85942»

– Ну, а теперь взгляни вот на это, – продолжал просвещать меня Иван Степанович.

«За три дня, к 25 июня, противник продвинулся вглубь страны на 250 километров, 28 июня взял столицу Белоруссии Минск. Обходным манёвром стремительно приближался к Смоленску. К середине июля из 170 советских дивизий 28 оказались в полном окружении, а 70 понесли катастрофические потери. В сентябре этого же 41-го под Вязьмой были окружены 37 дивизий, 9 танковых бригад, 31 артполк Резерва Главного командования и полевые Управления четырёх армий. В Брянском котле очутились 27 дивизий, 2 танковые бригады, 19 артполков и полевые Управления трёх армий.

Всего же в 1941-м в окружение попали и не вышли из него 92 из 170 советских дивизий, 50 артиллерийских полков, 11 танковых бригад и полевые Управления 7 армий.

В день нападения фашистской Германии на Советский Союз, 22 июня, Президиум Верховного Совета СССР объявил о мобилизации военнообязанных 13 возрастов 1905-1918 годов. Мгновенно мобилизовано было свыше 10 миллионов человек. Из 2-х с половиной миллионов добровольцев было сформировано 50 ополченческих дивизий и 200 отдельных стрелковых полков, которые были брошены в бой без обмундирования и практически без надлежащего вооружения. Из двух с половиной миллионов ополченцев в живых осталось немногим более 150 тысяч».

Говорилось там и о военнопленных. В частности, о том, что в 1941 году попали в гитлеровский плен под Гродно-Минском 300 тысяч советских воинов, в Витебско-Могилёвско-Гомельском котле – 580 тысяч, в Киевско-Уманьском – 768 тысяч. Под Черниговом и в районе Мариуполя – ещё 250 тысяч. В Брянско-Вяземском котле оказалось 663 тысячи и т.д.

Если собраться с духом и всё это сложить, выходило, что в итоге Великой Отечественной войны в фашистском плену умирали от голода, холода и безнадёжности около четырёх миллионов советских бойцов и командиров, объявленных Сталиным врагами и дезертирами.

Подобает вспомнить и тех, кто, отдав жизнь за неблагодарное отечество, не дождался даже достойного погребения. Ведь по вине того же Сталина похоронных команд в полках и дивизиях не было – вождь с апломбом записного хвастуна утверждал, что нам они ни к чему: доблестная Красная Армия врага разобьёт на его территории, сокрушит могучим ударом, сама же обойдётся малой кровью. Расплата за эту самодовольную чушь оказалась жестокой, не для генералиссимуса, а для бойцов и командиров, чья участь так мало его заботила. По лесам, полям и оврагам страны остались истлевать без погребения кости двух миллионов героев. В официальных документах они числились пропавшими без вести – недурная экономия для государственной казны, если вспомнить, сколько вдов и сирот остались без пособия.

В том давнем разговоре маршал коснулся и причин катастрофы, в начале войны постигшей нашу «непобедимую и легендарную» Красную армию. В наши дни это знает каждый, кроме неизлечимых почитателей генералиссимуса (да и те, пожалуй, в курсе, только прикидываются простачками), а в ту эпоху подобное заявление потрясало. И разом на многое открывало глаза. Чего было ожидать от обезглавленной армии, где опытные кадровые военачальники вплоть до командиров батальона отправлены в лагеря или под расстрел, а вместо них назначены молодые, не нюхавшие пороху лейтенанты и политруки.

– Хватит! – вздохнул маршал, отбирая у меня страшный документ, цифры которого не укладывались в голове. – Теперь понятно что к чему? Ну, и как ликовать будем? О чём писать в газету, о какой Победе? Сталинской? А может, Пирровой? Ведь нет разницы!

– Товарищ маршал, я в полной растерянности. Но, думаю, писать надо по-советски… – запнувшись, я уточнил, – по совести. Только теперь вы сами пишите, диктуйте, а я буду записывать.

– Пиши, записывай на магнитофон, в другой раз такого уж от меня не услышишь!

И я трясущейся от волнения рукой принялся торопливо строчить:

«Что такое победа? – говорил Конев. – Наша сталинская победа? Прежде всего, это всенародная беда. День скорби советского народа по великому множеству погибших. Это реки слёз и море крови. Миллионы искалеченных детей и беспомощных стариков. Это миллионы исковерканных судеб, не состоявшихся семей, не родившихся детей. Миллионы замученных в фашистских, а затем в советских лагерях патриотов Отечества»

Тут ручка-самописка, как живая, выскользнула из моих дрожащих пальцев.

– Товарищ маршал, этого же никто не напечатает, – взмолился я.

– Ты, знай, пиши, сейчас-то нет, зато наши потомки напечатают. Они должны знать правду, а не сладкую ложь об этой Победе! Об этой кровавой бойне! Чтобы в будущем быть бдительными, не позволять прорываться к вершинам власти дьяволам в человеческом обличье, мастерам разжигать войны.

– И вот ещё чего не забудь, – продолжал Конев. – Какими хамскими кличками в послевоенном обиходе наградили всех инвалидов? Особенно в

собезах и медицинских учреждениях. Калек с надорванными нервами,

нарушенной психикой там не жаловали. С трибун ораторы кричали, что народ не забудет подвига своих сынов, а в этих учреждениях бывших воинов с изуродованными лицами прозвали «квазимодами». («Эй, Нина, пришёл твой «квазимода!» – без стеснения перекликались тётки из персонала), одноглазых – «камбалами», инвалидов с повреждённым позвоночником – «паралитиками», с ранениями в область таза – «кривобокими». Одноногих на костылях именовали «самокатами». Тем же, у кого были частично оторваны конечности, досталось прозвище «черепахи». В голове не укладывается! – с каждым словом Иван Степанович распалялся всё сильнее.

– Что за тупой цинизм? До этих людей, похоже, не доходило, кого они обижают!

Проклятая война выплеснула в народ гигантскую волну изуродованных фронтовиков, государство обязано было создать им хотя бы сносные условия жизни, окружить вниманием и заботой, обеспечить медицинским обслуживанием и денежным содержанием. Вместо этого послевоенное правительство, возглавляемое Сталиным, назначив несчастные грошовые пособия, обрекло их на самое жалкое прозябание. Да ещё с целью экономии бюджетных средств подвергало калек систематическим унизительным переосвидетельствованиям во ВТЭКах (врачебно-трудовых экспертных комиссиях): мол, проверим, не отросли ли у бедолаги оторванные руки или ноги?! Всё норовили перевести пострадавшего защитника родины, и без того нищего, на новую группу инвалидности, лишь бы урезать пенсионное пособие…

О многом говорил в тот день маршал. И о том, что бедность и основательно подорванное здоровье, сопряжённое с убогими жилищными условиями, порождали безысходность, пьянство, упрёки измученных жён, скандалы и нетерпимую обстановку в семьях. В конечном счёте, это приводило к исходу физически ущербных фронтовиков из дома на улицы, площади, вокзалы и рынки, где они зачастую докатывались до попрошайничества и разнузданного поведения. Доведенные до отчаяния герои мало-помалу оказывались на дне, но не их надо за это винить. К концу сороковых годов в поисках лучшей жизни в Москву хлынул поток обездоленных военных инвалидов с периферии. Столица переполнилась этими теперь уже никому не нужными людьми.

В напрасном чаянии защиты и справедливости они стали митинговать, досаждать властям напоминанием о своих заслугах, требовать, беспокоить. Это, разумеется, не пришлось по душе чиновникам столичных и правительственных учреждений. Государственные мужи принялись ломать голову, как бы избавиться от докучной обузы.

И вот летом 49 года Москва стала готовиться к празднованию юбилея обожаемого вождя. Столица ждала гостей из зарубежья: чистилась, мылась. А тут фронтовики – костыльники, колясочники, ползуны, всякие там «черепахи» – до того «обнаглели», что перед самым Кремлём устроили демонстрацию. Страшно не понравилось это вождю народов. И он изрёк: «Очистить Москву от «мусора!»»

Власти предержащие только того и ждали. Началась массовая облава на надоедливых, «портивших вид столицы» инвалидов. Охотясь, как за бездомными собаками, правоохранительные органы, конвойные войска, партийные и беспартийные активисты в считанные дни выловили на улицах, рынках, вокзалах, даже на кладбищах и вывезли из Москвы перед юбилеем «дорогого и любимого Сталина» выброшенных на свалку истории, искалеченных защитников этой самой праздничной Москвы.

И ссыльные солдаты победоносной армии стали умирать. То была скоротечная гибель: не от ран – от обиды, кровью закипавшей в сердцах, с вопросом, рвущимся сквозь стиснутые зубы: «За что, товарищ Сталин?»

Так вот мудро и запросто решили, казалось бы, неразрешимую проблему с воинами-победителями, пролившими свою кровь «За Родину! За Сталина!»

– Да уж, что-что, а эти дела наш вождь мастерски проделывал. Тут ему было не занимать решимости – даже целые народы выселял, – с горечью заключил прославленный полководец Иван Конев".

Связаться с нами

Наша группа в Facebook

Задать вопрос и получить ответ!

Телефон: 054-5724843

SRPI2013@gmail.com

Израиль

© 2019-2020  СРПИ. Союз русскоязычных писателей Израиля. Создание сайтов PRmedia