Сверчок уединённый, или чай с морошкой.



К 220 - летию со дня рождения А. С. Пушкина

Раздался дверной колокольчик, потом зашаркали шаги. Нянечка пошла открывать. Хлопнула дверь и тут же он услышал:

-Матушка моя, сударыня, хорошего вечера! А где же душка, Александр? Неужели не дома?

По голосу он узнал Петра.

-Дома я, дома, Петруша! Сделай милость, проходи ради Бога!

Александр отложив перо, вышел из-за стола и запахнулся в халат. Вошел князь Вяземский, улыбаясь, стал откровенно рассматривать друга через свои круглые маленькие очечки. Из - за его спины выглядывала Арина Радионовна. Пушкин сделал ей знак рукой, мол, ты свободна. Она приняла цилиндр из рук князя и удалилась.

-Пётр, друг сердечный , каким ветром? Слышал я ты в Варшаве?

-Двумя неделями, как вернулся.

Пушкин поднял со стола подсвечник с тремя горящими свечами, подошел поближе к Петру:

-Эким же ты стал, очкарик мой любезный. Хоть бы строчку чиркнул.

Друзья обнялись.

-Сколько ж не виделись?- Пушкин чуть отстранился от Вяземского.

-С зимы последней. Забыл? Были у тебя в гостях, принимал нас с Дельвигом. Ты был с разбитой рукой. Это когда упал на льду с лошади,- напомнил Вяземский.

-Не с лошади, а с лошадью,- поправил Пушкин.- Это большая разница для моего наезднического честолюбия. Слава Богу, перо держу свободно! Доказательства на столе! Присаживайся, покажу тебе несколько листов из написанного недавно. Как я рад видеть тебя! Чего выпить изволишь?

Князь выпить ничего не изволил, а придвинулся к столу, снял очки и задышал на них, намереваясь протереть стекла. Пушкин же кликнул нянечку и велел принести чай с морошкой, редкой северной ягодой. Стал торопясь перебирать исписанную бумагу. Вяземский взял его за руку:

-Алексашка дорогой, временем не сильно расположен. Тороплюсь по делам не требующих отлагательств. Лучше вот про что! Пока был по дороге из Польши, получил твою вторую часть "Онегина". Онегиным я очень доволен, но она слабей, чем первая.

Пушкин вскинул брови:

- Чем же? Скажи не томи!

-А хоть бы любовным письмом Тани: "Я к вам пишу, чего же боле?" прелесть и мастерство.

Не нахожу только истины в следующих стихах:

Но, говорят, Вы нелюдим,

в глуши, в деревне всё Вам скучно,

а мы ничем здесь не блестели.

-Чем же тут попрана истина?- Пушкин встал со своего места, подошел к Петру, присел на краешек стола.

-Нелюдиму-то и должно быть не скучно, что он в глуши, и никто его не отвлекает!- сверкнул стеклами очков Вяземский.

-Милый мой! Какой же ты проницательный!- на душе поэта сделалось легко от такого не существенного замечания.- Перепишу непременно!

Вошла няня с подносом, на котором стоял заварной чайник, стаканы в серебряных подстаканниках и в глубоком блюдце варенье.

-Сняли бы сюртук, барин,-обратилась она к Петру.-Хоть сентябрь за окном, однако тепло как!

-Няня моя уморительна!- глядя на неё воскликнул Пушкин. -Вообрази, что 70-ти лет она выучила наизусть новую молитву!

-Молитва спасает человека, чтобы тот не лгал. Только в поэмах барин может прихвастнуть.

-Тороплюсь я, матушка!- повернулся к няне Вяземский.-Некогда раздеваться. Извозчика не отпустил! В Москве уже почаёвничаем, да почитаем. Просто подумал проезжая мимо, как же не взглянуть на тебя,- потрепал князь кудри Пушкина.

Нянечкина рука застыла с чайником над стаканом. Пушкин же схватил лист, встал над столом, шутливо объявил:

-Осень не Болдинская, а про лето:

Ох, лето красное! любил бы я тебя, когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи. Ты, все душевные способности губя, нас мучишь! Как поля, мы страждем от засухи. -Давеча написал! Ещё почитать?

Пётр только открыл рот, да Арина Родионовна опередила его:

-Какие же это муки! Вот в Палестине говорят лето! Там и вправду муки адовы! Зимы не бывает, а все время солнце, солнце и ещё этот… как его…прости Господи, хамсин! Ветер такой, что горячим песком за милу душу лицо может испепелить!

Неожиданно в оконное стекло раздался торопливый стук, и в стекле замаячило бородатое лицо извозчика:

-Барин, помилуйте! Кони копытом бьют! Ехать бы надобно! Седьмой час уже! От Болдино до Москвы скакать да скакать, - голос был хриплый и прокуренный.

Князь Вяземский заторопился:

-Иду, Силантий, иду, коль ты лошадей напоил.

Пушкин стал сокрушаться, что такой мимолётной вышла встреча. Пробовал уговорить друга заночевать.

Но тот ночевать не пожелал, ссылаясь на утреннюю встречу в Москве с книготорговцем и издателем Ильиным. Подались через зал на выход. На улице, остановившись возле тарантаса, Пушкин запальчиво, горячо зашептал Вяземскому:

-Разлюбезный мой Пётр, а знаешь ли ты про Ханаанскую землю! Это же Палестина, про которую вспомнила Арина! Как охота мне прогуляться по берегу реки Иордан! Я люблю Восток! Люблю арабскую поэзию, люблю их культуру!

-Известное дело! Прадед же твой Абрам Ганнибал,- засмеялся Петр. - Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!- весело процитировал он друга. Придерживая цилиндр, прижался щекой к щеке Пушкина.

-Прощевай, сверчок ты мой звонкий! Дай Бог свидимся не в палестинах так в Москве!

Князь едва успел вскочить в тарантас, а Силантий уже хлестанул лошадей кнутом и те рванули. Одной рукой держась за спинку облучка, Вяземский другой махал опечаленному Пушкину. Жалко было Александру отпускать острослова и балагура. Когда еще свидятся?

Надо сказать, что виделись еще много раз. Последний в 1837. Все дни перед смертью Пушкина Вяземский неотступно находился при нем, сидел в изголовье умирающего поэта. Поил его чаем с морошкой, который когда-то приносила им нянечка. Они его так и не попили тогда.

Звон колокольчика быстро удалялся, становился всё тише и тише пока совсем не смолк. А в Санк-Петербурге четырьмя годами позже на набережной Мойки 12 смолк «сверчок».


Просмотров: 57

Недавние посты

Смотреть все

Параллельные моря

Брызги алмазные вод на просторе, ветер в кульбитах по гребню волны... Речка целуется радостно с морем, капли сверкают, весельем полны. Море встречает: восторги до неба... В грань горизонта стучится он

Связаться с нами

Наша группа в Facebook

Задать вопрос и получить ответ!

Телефон: 054-5724843

SRPI2013@gmail.com

Израиль

© 2019-2020  СРПИ. Союз русскоязычных писателей Израиля. Создание сайтов PRmedia