Письмо отцу

Здравствуй, папа!

Ты знаешь, а ведь я за всю жизнь так и не написал тебе ни одного письма. Не то, чтобы не о чем было, а просто казалось, что успею, еще есть время, да все больше отделывался звонками, мол не эпистолярное время, а сейчас…

Сейчас мне уже не сесть с тобой за стол и не выпить чаю, который ты так любил заваривать, смешивая разные сорта, не поговорить с тобой и не поспорить, пытаясь перекричать друг друга, тебя нет с нами уже более 10 лет. И чем ближе мой возраст к твоему, тем чаще я разговариваю с тобой, хотя ты, конечно, мне не отвечаешь.

Передо мной твои военные фотографии, ты на них моложе моего сына, молодой лейтенант в круглых очках. Знал бы ты, как часто я разговариваю с тобой – видимо отступила злоба дня сего – вспоминаю все, что как-то мимолетно ты мне рассказывал.




Юда Янкелевич курсант артиллерийской академии в начале войны

Я помню и твой рассказ о предвоенных годах. Твой отец и мой дед был управдомом в бакинском доме. Семья переехала в Баку в 1910 году из Феодосии, спасаясь от погромов.

Дом был двухэтажный с внутренним двором, и вход в квартиры второго этажа был по кольцевой галерее, таких домов было много в Баку, и как по вечерам вы прислушивались к проезжавшим машинам – за кем едут? – а дед, как управдом, должен был вести непрошеных гостей и показывать, где та или иная квартира, квартира тех, у кого не пронесло, за кем приехали…

Но вот что интересно, это никак не уменьшало патриотизм, ты и твои друзья были первыми там, куда звала вас страна. Например, после окончания школы вам сказали, что в азербайджанских селах нужно ликвидировать неграмотность – не хватает учителей, и вы всем выпуском поехали на год в селения преподавать русский.

"Ликвидацией неграмотности среди тюркского населения" ты занимался, кажется, в Исмаилах. Не то, чтобы русский преподавал, – неграмотность ликвидировал. У нас дома говорили, что с тех пор исмаилинцы слегка картавят. Им вообще-то азербайджанская письменность была бы нужнее, но энтузиастов-азербайджанцев, видимо, не хватало.

А твой внук, папа, служил в армии Израиля и сейчас строит развитый капитализм с еврейским лицом. Неисповедимы пути Твои…

А маму ее отец и тоже мой дед в азербайджанскую глубинку не пустил, он на вещи смотрел иначе. В свое время его, кустаря с мотором, во время сворачивания НЭПа, друзья за сутки предупредили об аресте, и ему этого хватило, чтобы исчезнуть из Ставрополя (это было, кажется, в 1930) и оказаться в Баку. Он не был романтиком, мой дед, он был прагматиком. Хотя наверно не всегда.

Еще до войны, той, первой, он поссорился со своей будущей женой Розой, осерчал, и уехал в Париж. Жил он там не скучно, как-то взял приз на велогонках (у нас хранится его фотография с мопассановскими усами и велосипедом) и на конкурсе закройщиков обуви призовой масштабный циркуль с надписью по-французски, но потом Роза написала в Париж, помирилась с «Иосифом сердитым» и он вернулся домой, в Россию.

А вот его родному брату (они в Париже жили вместе) патриотизм обошелся существенно дороже. Он женился в Париже, но потом решил вернуться в Россию, а жена отказалась наотрез. Но он, все же, приехал. А потом его взяли, так как человек, который жил ТАМ, всегда подозрителен, и больше никаких сведений о нем нет. Осталась только фотография 1935 года в альбоме, где он, дед, мама с братьями и бабушка. Интересно, что про маминого дядю, который жил в Париже, я узнал лишь лет в 50. До того это была закрытая информация.

А мама, которую дед так берег от всех житейских невзгод, всю войну, уже эту, Великую Отечественную провела хирургом в госпитале в том самом Ставрополе, откуда дед так своевременно исчез.

Мне всегда хотелось быть похожим на тебя, папа, всегда тянулся… Не всегда получалось.

Ты помнишь, как мы соскакивали на ходу с трамвая? Трамвай останавливался на Первой, а потом на Восьмой Параллельной улице, были такие улицы в городе Баку, а мы жили на Четвертой. И в этом тебе не мешала нога, вернее отсутствие ноги, оставшейся на военных дорогах где-то в Венгрии. В мирное время ногу могли бы спасти, но во время войны ампутации были более популярны. Ты говорил мне, что это был за город в Венгрии, где осталась твоя нога, а я не мог произнести его название, а потом просто забыл.

В 1945-м Леня Мерлинский получил от тебя письмо. Уже из Баку ты писал: "у меня все хорошо, живу на широкую ногу – одна в Венгрии, вторая в Баку".

Да и тогда это было обычно, редко кто не воевал из родителей моих сверстников, а на войне, как известно, стреляют. И когда по праздникам собирались друзья, Мерлинские, Эпельбаумы, Синельниковы, Козловы, то собирались друзья не только по предвоенной молодости, но и по фронтовой зрелости.


Юда Янкелевич

А по поводу потерянной ноги есть что-то, чего ты не знаешь. Это мама рассказала, когда тебя уже не было с нами. Она говорила, что после войны ты вернулся – кстати, 9 мая! – совсем другим человеком, и она вдруг поняла, что с этим другим, незнакомым, совершенно новым и чужим человеком, она жить не хочет. Появилась мысль о разводе. Но единственное, что ее остановило тогда, была мысль, что все решат – развелась, потому что ты инвалид. И мама приняла судьбоносное решение: родить ребенка. И вот: не потеряй ты ногу во время войны, этой семьи могло и не быть!

В послевоенные годы ты ежегодно приходил комиссию подтверждать инвалидность, где врач заполняла анкету и в графе "Жалобы" писала: "Жалуется на отсутствие правой ноги". Хотя ты на это никогда не жаловался. Ты был бесконечно терпелив, протез ВСЕГДА натирал тебе ногу, ты ВСЕГДА смазывал ее какой-то ранозаживляющей мазью и ходил на вот этой культе, с потертостями и ранками. Не только ходил, но и ездил на велосипеде; многие сотрудники и знакомые даже не знали, что ты на протезе. Я вообще не помню, чтобы ты на что-то жаловался или на кого-то сердился. Или говорил о ком-то плохо.

Диплом Артиллерийской академии, которую ты закончил во время войны плохо сочетался с протезом, и ты после войны снова пошел учиться в АЗИИ на энергетика, и уже по этой, новой специальности проработал до 70 лет.



На фото вверху справа Юда Янкелевич, рядом с ним Леонид Мерлинский.

В первом ряду справа Марк Эпельбаум. Второй – не известен.

Первый военный выпуск артиллерийской академии, кажется в Самарканде

Тебя, наверно, позабавил и порадовал бы такой случай: когда, несколько лет назад в автобусе, ехавшем из Нью-Йорка в Вашингтон во время переклички после остановки назвали нашу фамилию, твой внук Алекс знакомился с Америкой, к нему подошел совершенно неизвестный ему человек и спросил, кем ему приходится Юдовий Соломонович. Когда узнал, что ты ему приходишься дедушкой, то рассказал, что он сын Марка Эпельбаума (я его называл – дядя Мара), и его отец и ты вместе воевали и дружили всю жизнь. Алекс не мог знать семью Эпельбаумов, так как жил не в Баку, как ты, а во Владивостоке, но видимо жизнь решила, что их нужно познакомить.

Недавно перечитывал Булата Окуджаву. Вдруг просто резанули и по-новому зазвучали давно известные строки:


А я жевал такие сухари!

Они хрустели на зубах, хрустели…

А мы шинели рванные расстелем –

И ну жевать. Такие сухари!

Сыпь пощедрей, товарищ старшина!

Пируем – и солдаты и начальство…

А пули? Пули были. Били часто.

Да что про них рассказывать, война


Что рассказывал про войну ты? Боевые эпизоды, стрельба и пули – об этом не было ни единого слова. А было примерно так: один раз, тоже в Венгрии, ты возвращался откуда-то верхом, и под тобой убило лошадь. Убило, так убило. Что делать, но вот седло казенное, числится и его нужно вернуть. Ты снял седло, под мышку его не возьмешь, одно место – на шею, и пошел в часть. Дороги были военные, раскисшие от дождей. Ноги, тогда их было две, разъезжались на глине, и ты все время падал в грязь, протирал в стеклах очков амбразуры и шел дальше. Так ты говорил, что зрелище тебя, возвращающегося в часть под седлом, в грязи с головы до ног, с залепленными очками, где были протерты узкие бойницы, сделало этот день самым веселым для вашей части. Ты рассказывал это и смеялся, а то, что в этот раз пули попали в лошадь, так «что про них рассказывать, война».

А дядя Толя, мамин брат… Он тоже провоевал всю войну, только в танковых частях. Он как то рассказывал, как выбили немцев из какой-то деревни, и он полез на печь (в хате, где они остановились, была большая русская печь), задернул занавеску и уснул. А в это время немцы опять отбили село. Проснулся тогда, когда какой-то немец осматривал хату, достал свой ТТ и приготовился стрелять. Немец отдернул занавеску и стал вглядываться в темноту. Дядя Толя нажал на курок пистолета, но выстрела не было – с перепугу забыл снять пистолет с предохранителя. Немец не разглядел в темноте танкиста в черной форме и ушел. А через полчаса немцев снова выбили. Так основным в его рассказе, как я помню, была та оплеуха, доставшаяся ординарцу, который просто забыл в суматохе его разбудить. Он это рассказывал очень смешно, но это уже был 1973 год, а не 1943-й, в 1973 году все это было смешнее…

Пока я писал тебе это письмо, как-то неожиданно получилось это:


Здравствуй, папа… Прости, опоздал я на встречу…

Из-за синей горы набежали пустые дела…

Только все суета… перед тем, как тогда в сорок первом,

Вас, как листья в огонь, в одночасье война унесла.


Я смотрю на тебя… Ты моложе, чем сын мой сегодня,

Орден Красной Звезды, он глядит с гимнастерки твоей,

Здравствуй, папа… Давай помолчим с тобой вместе…

Что молчим – то не важно, а то, что мы вместе – важней.


На дорогах войны… мы с тобою конечно же встретились…

Вижу рана болит, не вставай, я схожу за врачом…

Я конечно же был тогда рядом с тобой в сорок третьем…

Я конечно же был, но родился я в сорок шестом…


Что и говорить, общайтесь с родителями, господа, общайтесь, пока можно…

Тебя бы наверное порадовало то, насколько ты сейчас с нами. Например, некоторые твои фразы, папа, и сейчас всплывают в голове, когда тому есть причина – например, когда я расстраивался из-за чего-то, ты говорил: "Пусть это будет твое самое большое горе!" Сейчас я говорю эту фразу себе сам.

Ты прожил не простую жизнь – война, ранение, инфаркт в 39 лет, … – но до конца жил активно, уже в Израиле ходил на различные лекции, тебе это было интересно; ездил по стране… И в свой последний день ты тоже ездил на прогулку с мамой.

Кстати сказать, ты очень переживал из-за того, что начало падать зрение – в результате ты умер, не успев состариться. Может, это и хорошо, что не дожил до немощи и прочих стариковских радостей – они тебе как-то не шли.

Я всегда смотрел на вас фронтовиков как-то снизу вверх. В вас было и есть что-то такое, что недосягаемо. Я помню это ощущение, но не мог понять его суть. Иногда мне кажется, что я что-то понял, перечитывая жертвоприношение Авраама. Какой в этом смысл? Испытание Авраама Всевышним? Но как может испытывать Тот, для которого нет тайн? И у одного комментатора я прочитал, что испытание нужно было Аврааму, чтобы он мог говорить с людьми и не ждать от них вопроса: «А сам-то ты кто? Что ты можешь?». Так и я всегда чувствовал по отношению к вам, фронтовикам, уважение, смешанное с робостью: они были ТАМ, они выдержали, они смогли, а я? Как я в таких обстоятельствах? И хотя я провел в армии, точнее в ВМФ, половину жизни, в моем ответе всегда будет присутствовать частица «бы». Я бы так-то и так-то, я бы то и это.… А я сделал – это совсем другой ответ обстоятельствам.

Последняя наша встреча была в августе 1994 года, когда на страницах израильского журнала «Слово инвалида войны» я увидел тебя:



Прощай, папа. Всегда помню, что мы в долгу перед вами. И эта книга – слабая попытка сохранить память о вас сейчас, когда это время все дальше. Ты уже не прочтешь и ничего мне не скажешь, но есть другие, пусть прочтут они, и если хотя бы на минуту им станет легче, я буду считать, что все это не зря.

Но позже я понял, что нужно поговорить с теми, кто вокруг нас, с кем мы говорим о сиюминутных мелочах, а не о чем-то главном. И я стал собирать рассказы евреев – ветеранов войны. Сколько я переслушал историй, сколько пересмотрел треугольных писем и фронтовых фотографий. Некоторые, очень немногие, писали сами, а, в основном, приходилось слушать, записывать, а потом писать их потрясающие истории. Как-то само написалось:


Мы еще на войне, до сих пор не вернулись…

И дорогу до дому нам пурга замела,

Мы на марше, мы в танке, мы в мерзлой шинели

Мы не так всё хотели, но такая судьба…


Мы оставили дома вас, родных и любимых

Говорили – вернемся, разобьем лишь врага…

Мы о вас не забыли, просто мы в карауле…

Мы не так всё хотели, так дорога легла…


Мы живем в ваших мыслях, в ваших старых альбомах

Улыбаясь, внимательно смотрим в глаза.

Что ж, вы старше, чем мы, но вы нас не забыли

Мы не так всё хотели, но решила война…

15 просмотров0 комментариев

Недавние посты

Смотреть все

полу...

Этот остров почти абсолютно лыс. Здесь хозяйничают ветра с Онежского озера, которые давным-давно сжили со свету всю растительность выше двадцати сантиметров, оставив лишь чахлые кустики и деревца по п