"Не в тему" (отрывки из романа)

Глава 5 (начало)


Римская Империя, Египет, город Александрия


Год 64 AD (от Рождества Христова, согласно Юлианскому календарю)

Год DCCCXVII (817) a.u.c. (от основания Рима, согласно римскому календарю)

Год 3824 (от сотворения мира, согласно еврейскому календарю)

Судьба постучалась в дверь дома Йосэфа и Мирьям двенадцатого числа месяца шват, в холодный зимний вечер, когда дождь прогнал с улиц всех добрых граждан, а в небе грохотали громом колесницы самого Яава. Стук был громкий и властный, хорошо слышный за шумом грозы. Мирьям встревоженно подняла голову от шитья, встала, подошла к двери, обернулась к мужу. Йосэф едва заметно кивнул ей — кто бы там ни был, негоже заставлять гостя ждать под дождем. Мирьям отперла засов, и в дом шагнул высокий худой человек — мужчина, закутанный в промокший насквозь дорожный плащ. Гость не ждал приветствия и приглашения, он вошел в дом александрийского плотника, будто власть имеющий. Остановившись у стола, он откинул капюшон и молча посмотрел на Йосэфа. Вода стекала по вертикальным морщинам на его лице, капала с бороды, а глаза горели, будто два угля в глубине очага. А может быть, в них просто отражался свет масляной лампы.


— Мир тебе, брат Йосэф из дома Давида, Йосэф Галилейский, — торжественно, будто глашатай на Форуме, произнес гость, и Ясон не поверил своим глазам — ему почудилось, что на лице отца промелькнул страх. Но этого не могло быть, ведь его отец никогда и ничего в жизни не боялся.


— Зрубавель… — сказал Йосэф и тоже встал, — Мир и благословление, Зрубавель.


— Брат Зрубавель, — поправил гость, — Или ты забыл наши беседы с Учителем? Забыл, как он, Праведник, называл всех нас?


— Он называл нас братьями, и я не забыл этого. Боюсь, это ты забыл, что я так и не стал членом Единства…


— Сейчас это неважно, брат. Тем более здесь, где мы среди чужаков, среди язычников. Я пробуду здесь несколько дней, затем отправлюсь вглубь страны.

Гость не спрашивал, он приказывал. Мирьям приняла его плащ и молча принялась собирать на стол. Зрубавель сел, не дожидаясь приглашения — он не нуждался ни в каких приглашениях.


— А это твой сын? — он внимательно посмотрел на Ясона, — Как его имя?


— Ясон, — ответил Йосэф, но под тяжелым взглядом гостя поправился, — то есть, Еошуа…


— Еошуа бен-Йосэф, — медленно проговорил Зрубавель, — Подойди сюда, мальчик.


Ясон встал и подошел к гостю, вступив в круг света лампы, стоявшей на столе. Зрубавель положил ему на плечо тяжелую руку, крепко сжал и потрепал дружески.


— Знаешь, почему я зову твоего отца "брат"? — спросил он.


— Нет, — ответил Ясон. Ему было немного не по себе от внимательного взгляда гостя и растерянного лица отца.


— Потому что все евреи — братья, мальчик, запомни это. Тебя уже подвели к Торе?


— В прошлом году.


— Хорошо. Значит, я буду говорить и с тобой… Что это? — вдруг спросил он, когда Мирьям поставила на стол дымящееся блюдо с бараниной, — Ты подаешь мясо и вино, женщина? — он кончиками пальцев отодвинул от себя и блюдо, и кувшин, стоявший рядом, — Мясо и вино, купленное у гоев?


Мирьям растерянно смотрела на мужа — действительно, продукты семья по большей части покупала на александрийской агоре, избегая, впрочем, свинины, и только перед большими иудейскими праздниками Мирьям шла на небольшой базарчик около синагоги, где все продукты были проверены и можно не опасаться купить запретного, но и стоили они, соответственно, дороже.


— Ты напрасно беспокоишься, брат, — сказал Йосэф, — Наши порядки не столь суровы, как в Иудее…


— Порядки? — вскинул голову Зрубавель, — Это не просто порядки, брат, это — Закон! Закон, данный нам Всевышним через Учителя Моше, и этот Закон действует всегда и повсюду, где жива хоть одна еврейская душа! Впрочем, — он снизил тон, — ты сам вредишь этим своей душе — и душам твоей семьи. Меня же это не касается, потому что, как многие праведники, я принял обет не есть мяса и не пить вина до самого окончания войны.


— Какой войны? — спросил Йосэф, — В Иудее или в Галилее снова война?


— Война не в Иудее, — ответил Зрубавель, — а между землей и небом. И неважно, где ты, и чем ты занят — война идет, каждую минуту… Впрочем, скоро она грянет так, что даже вы здесь, в богатой Александрии, услышите…


Гость и в самом деле не прикоснулся ни к мясу, ни к вину, ел только мазу из ячменной муки, меда и оливкового масла, ломал хлеб и белый крошащийся сыр, пил воду.


— Хорошо у вас тут, — проговорил он, — еда вкусная… — Мирьям было улыбнулась, решив, что эти слова — похвала ей как хозяйке дома, но в голосе гостя нарастала язвительность, — Едите, значит, пьете… а знаете, как нашим братьям в пустыне приходится? Бывает, раненые от жажды умирают — их не то что лечить нечем, их даже напоить невозможно! Только мухи по ранам ползают… — его лицо исказила гримаса, — А все равно братья прибывают и прибывают к нам, со всех концов Эрец-А-Кодеш[1]… Войско Машиаха должно быть полностью готово, потому что уже скоро… — Зрубавель понизил голос и огляделся, хотя в доме, кроме семьи Йосэфа, никого не было, — Он явится во главе воинств небесных, и тогда…


— Кто "он"? — испугано спросила Мирьям.


Гость зыркнул на нее злым глазом — он явно не привык, что женщина задает вопросы и вообще сидит за столом при мужском разговоре, и конечно, ответом ее не удостоил — поднялся, отодвинув табурет.


— Спасибо за трапезу, брат, — обратился к Йосэфу, — покажи мне место, где можно переночевать, с рассветом я уйду в город по делам, вернусь же поздно…


Йосэф уложил его в мастерской, вернувшись, сел у очага, смотрел в огонь. Мирьям не выдержала и спросила шепотом:


— Йоси, кто он такой? Твой родственник из Назарета, да?


— Он не родственник, Мири. Он ессей.


Мирьям похолодела. Она знала это греческое слово, которым в Галилее называли этих грозных людей, но сами себя они называли цадиким, по имени Великого Учителя Праведности Цадока. Про них ходило множество слухов: одни говорили, что они живут общинами, в которых нет женщин, и каждый из братьев возложил на себя обет безбрачия, другие говорили обратное — мол, в их закрытых общинах мужчины ложатся друг с другом, и это есть мерзость пред Господом. Одни говорили, что цадиким трудятся от рассвета до заката, вкушают пищу один раз в день и много молятся, помогают бедным и голодным, другие — что они хорошо вооружены и грабят караваны, идущие из Земли Фараонов в Эрец Исраэль[2], и тем живут, поселившись в пещерах, в бесплодных горах у Соленого Моря. Мирьям помнила несколько случаев, когда некоторые из соседей спешно продавали имущество и исчезали, и про них говорили, что они "поднялись в Единство", то есть живут где-то далеко, среди других цадиким. Но бывало и другое — кого-то закалывали среди бела дня, на рынке или на улице, у самого дома, и соседи потом шептались: он предал Единство, и канаим (ревнители) покарали его, и всем было понятно, что это за канаим такие…


— Но зачем он здесь? И почему он пришел к нам? Ты разве тоже… — она не договорила.


— Нет, Мири, — ответил Йосэф, — я не был частью Единства. Но однажды, давно, когда я был совсем молод, еще до нашей с тобой свадьбы… в Нацерет пришел сам Маскиль — Вразумляющий, Учитель-Праведник, потомок и преемник Великого Цадока. Мне посчастливилось встретиться с ним и слышать его слово. Зрубавель ходил с ним из города в город, и многие другие. Вразумляющий учил в синагогах — порой его слушали, спрашивали совета, давали ему и его спутникам пищу и оставляли на ночлег, а порой гнали прочь. Тогда я не пошел с ними — я решил, что недостоин этого жребия. Но теперь… теперь я должен помочь брату Зрубавелю, о чем бы он ни попросил. Он — муж праведности, ему можно доверять. И я помогу ему…


Мирьям молча убирала со стола, и Ясон видел, что лицо ее сосредоточено и печально. Весь вечер и гость, и родители говорили по-арамейски, и, хотя Ясон не понимал некоторые звучавшие слова, ему было ясно, что приехавший из Иудеи — человек большой учености, спутник какого-то знаменитого рабби. Правда, Ясона покоробило то, как Зрубавель отнесся к его матери: в обращении гостя сквозило презрение, и это было странно, ведь так принято обращаться лишь с рабынями. И еще было непонятно, о какой войне он говорил… Но, судя по всему, гость уедет еще не скоро, и Ясон подумал, что тот непременно расскажет еще много интересного про далекую землю, которая, в сущности, была Родиной и для него, и для родителей. Но в то же время мальчик чувствовал, что с приездом Зрубавеля в их доме поселилась тревога.


* * *


Новый рассказ приезжего не заставил себя ждать. На третий вечер Зрубавель позвал Йосэфа и Ясона в мастерскую, где он спал на куче опилок — когда Ясон был маленький, он любил играть в них, зарываясь в пахучие крошки дерева целиком, а Мирьям потом сердилась, выбирая мусор из его кудрявых волос. Сейчас было не до игр — Зрубавель сидел у верстака, по-прежнему мрачный. Он ушел из дома с рассветом и вернулся поздно, и теперь говорил Йосэфу:


— Я прибыл по поручению Единства, оповестить наших братьев — здесь их больше, чем ты думаешь. Кроме того, до нас дошли слухи, что в Гелиополе построен еврейский Храм, и там приносят жертвы — мне велено проверить, так ли это, и можно ли считать это место чистым… Потому что Храм в Ерушалаиме, брат мой Йосэф, таковым считать уже нельзя…


На лице Йосэфа промелькнуло беспокойство.


— Но как же… Оттуда часто приезжают посланники, и мы все платим храмовую десятину…


— Все это ложь, брат мой, Велиал прельстил сынов Израиля, и они отвратились от Правды… Все, кроме Сынов Света, кроме цадиким. Посмотри, кто служит сегодня в Храме — у каждого второго греческое имя! А есть среди них даже такой, кто рожден от матери, побывавшей в плену — можешь себе это представить? Как он может после этого приносить жертвы Господу? Он должен всю свою жалкую жизнь ходить за плугом и молить Всевышнего о прощении, прощении за свою распутную мать, ложившуюся с гоями!


Зрубавель покопался в своем мешке и достал небольшой продолговатый предмет, завернутый в грубую кожу. Осторожно сняв несколько слоев (под кожей обнаружился еще и льняной холст), он достал свиток, сделанный не из папируса, а из тонкого выделанного пергамента (Ясону доводилось читать такие в Хранилище) и развернул его бережно, будто саму Тору.


— Я привез вам благую весть от мудрецов Единства, братья, — торжественно сказал он, — Вам надлежит выслушать ее, это поможет вам обратиться к Правде и отвратиться от Кривды.


— Как тебе удалось провезти свиток через таможню, брат? — спросил Йосэф.


Жесткое лицо Зрубавеля осветила ухмылка — Ясон и не думал, что этот человек умеет улыбаться, хотя бы так — криво и саркастически.


— Этих-то да не обмануть?! — с удовлетворением сказал он, — Меня предупредили, что в Александрии у приезжих отбирают книги, чтобы копировать их для здешнего хранилища при храме идола Сераписа, а потом то ли возвращают, то ли забывают… или если вернут — то лишь копию… Но нашим книгам нечего делать в чужих храмах. Я хорошо спрятал его — да и непохож нищий бродяга на человека, у которого может быть свиток в мешке… Ты же владеешь языком Торы, мальчик? — вдруг обратился он к Ясону, — Твой арамейский не очень хорош…


— Я учился в хедере, — сказал Ясон по-арамейски, тщательно подбирая слова, чтобы говорить без ошибок, — Я могу читать Тору.


— Прекрасно, потому что эта книга — на том языке, который нам дал Всевышний, она написана теми буквами, из которых построен весь мир… Грядет война, братья мои. Ныне исполняются видения Даниэля-пророка, исчислены названые им сроки, и вот — легионы киттим[3] стоят в святом Ерушалаиме и оскверняют его, а бесчестящие Завет возлежат с блудницами, едят и пьют запретное — но они не знают, что грядет сила великая!


Зрубавель принялся читать свиток, то и дело бросая огненные взгляды на слушателей — было ясно, что он знает текст едва ли не наизусть. Йосэф и Ясон слушали, замерев: перед ними разворачивалась величественная картина войны, на которую должны выйти Сыны Света, Сыны народа Израиля. Грозно гудели трубы левитов, собирающие войска, и вот, тысячные шеренги, сверкая медью щитов, становились лицом к лицу с врагом, и рой стрел летел на легионы киттим, и они в ужасе разбегались, теряя значки и орлов, а потом и сыны Сима покорялись Израилю, а вслед за ними — сыны Арама, Луда, Арфаксада, Ашшура…


— Не бойтесь и не страшитесь, и да не ослабеет сердце ваше, — провозглашал Зрубавель, будто не в тесной мастерской Йосефа возвышался он над верстаком, заваленным инструментом и заготовками, а стоял перед строем воинов, и серповидные клинки жаждали крови слуг Велиала, — Не содрогайтесь и не ужасайтесь пред ними, и назад не бегите, ибо они — нечестивое общество, и во Тьме дела их… Бог Израилев призвал меч на всех гоев, и чрез святых своего народа совершит подвиг!


— Подожди, брат, — вдруг проговорил Йосэф, — но как же такое возможно? Как мы сможем победить хотя бы киттим, не говоря уже об остальных? Даже если поднимется каждый, способный держать меч…


Зрубавель снова усмехнулся, на этот раз с лукавым довольством, и поднял вверх палец:


— Это будет не обыкновенное войско, братья! Сонмы ангелов будут в рядах наших, и впереди — могучий воин, Микаэль[4]! А если сам Бог Израилев с нами, то кто, кто против нас?! Сорок лет продлится эта война, — продолжал он, — и многие падут, но мечи праведников пожрут грешную плоть, и Израиль воцарится навечно, и тогда Микаэль вернет к жизни всех наших мертвых, потому что… — тут Зрубавель понизил голос, — потому что он-то и есть Машиах! Он уже среди нас, но только с началом войны он откроется Израилю и миру. Пока же наши мудрецы знают только, что он — из Дома Давидова, как и было предсказано. Ты тоже из Дома Давидова — ты и твой сын, Еошуа. Понимаешь, что это значит?


Йосэф отрицательно мотнул головой.


— Это значит, — наклонился к нему Зрубавель, — что и ты должен быть в наших рядах! Вы оба! Машиах явит себя только тогда, когда все мы соберемся вместе для последнего боя!


Вязкая тишина повисла в мастерской, тени от лампы метались по стенам. Наконец Йосэф сказал:


— Послушай, брат… Я всегда думал, что приход Машиаха — это победа Царства Божия на Земле… Все отвратятся от зла, снова явятся деревья из Эдема, и настанет чудесное благополучие, не будет ни голода, ни болезней… Почему для этого нужна война длиной в сорок лет? Мы с тобой просто не доживем до ее окончания, а Еошуа будет уже старик… Кому все это нужно?!


— Я же сказал тебе, — в голосе Зрубавеля послышалось раздражение, — в конце времен Машиах свершит суд: нечестивые погибнут, а праведники оживут!.. Я вижу, ты забыл Учение, Йосэф. Ты спустился в Мицраим, полный чужих божков, и забыл Учение… Разве миром отцы наших отцов вышли отсюда в свое время? Разве миром нам досталась земля Кнаана? Тогда нас вел Всевышний, поведет он и сейчас. И потому не мир пришел я принести тебе, но меч! — Зрубавель распахнул плащ, и под мышкой на перевязи у него оказалс