"Не в тему" (отрывки из романа)

Глава 3 (начало)


Государство Израиль, наши дни

Как ни странно, до этого жизненного этапа писателем я не был. Филолог — это мастер, но не в булгаковском смысле, а в сугубо прикладном. Мне приходилось работать и корректором, и редактором, я непосредственно участвовал в рождении книги, но надеть на себя ярмо автора — это мне в голову как-то не приходило. Наверное, не чувствовал себя достойным. Или — достаточно квалифицированным. А на самом деле — наверное, просто не было нужды. Уже потом я понял, что писатель — это не та профессия, которую выбирают, а та, что выбирает тебя сама. Да и не профессия это, а — образ жизни. Особое устройство зрения, вроде как фасеточный глаз мухи. Или как у рыбы, что смотрит сразу в обе стороны. А еще точнее — это род психического расстройства. Замысел — как раздвоение личности, он разрывает тебя, если не перенести его на бумагу. Будит ночью, вмешивается в дневные занятия. Но началось все с мелочи — "когда б вы знали, из какого сора"… Как и все гуманитарии, в юности я пописывал стишата, мнил себя поэтом. Потом это прошло, но навык остался. И вот, трудясь в "Рабсиле", занимаясь по большей части уборкой, я принялся повторять строчки классиков, что помнил наизусть — про себя, чтобы не так противен был окружающий мир… а потом вдруг и сам стал, как в старые добрые времена, плести рифмы, и выходило у меня что-то желчное, саркастическое…

Я работаю в говне,

Платят здесь неплохо мне,

Мне не нравится одно —

Мне не нравится — говно!!

Мой начальник приходил,

Очень он меня хвалил,

Он сказал, что нужно мне

Больше пребывать — в говне!!

Мимо девушки идут,

Крутят попой там и тут

Я пошел бы с ними, но —

На лице моем — ГОВНО!![1]

Я это даже не записывал — зачем? Кому это можно было показывать? Супруге? Увы, я понимал, что мой сарказм понимания не встретит, ибо юленькины дела шли много лучше моих. Это вообще само по себе было новое ощущение: раньше ведь у нас с ней была наша жизнь, а здесь, под небом голубым — вдруг стали по раздельности, ее и моя. У меня — понятно что, а у нее — курсы языка, потом несколько месяцев обучения программированию в каком-то колледже и сразу — работа по новой специальности, да с такой зарплатой, что дух захватывало. Хайтек на подъеме! — говорили вокруг. Самое главное сейчас — бизнес дотком! (Убейте меня, не знаю, что такое дотком, и даже чтение пухлых пятничных газет на русском не спасало — такие мелочи авторы не разъясняли, просто лихо отщелкивали термины, и все всё понимали, и ныряли в хайтек обетованный, чтобы вынырнуть где-нибудь в Штатах — релокейшн! Или в какой-то совсем невероятной Японии — командировка! И только лохи вроде меня плелись каждое воскресенье на постылую работу…). А с зарплатой юленькиной вообще смешно вышло. Счет-то у нас общий был, репатриантский, вот я и увидел в распечатке изрядную сумму, и порадовался за нее, что не обманули, и пошутил — мол, я с тобой дружу, раз такие дела! А она мне: а я, говорит, ни с кем не дружу! Я-то за ответную шутку принял, а потом оказалось — нет, серьезно все. Следующую ее зарплату я уже не увидел — оказалась, супруга моя открыла себе отдельный счет. Объяснять особо ничего не стала — не парься, Орлов, сказала, так удобнее. Ну, раз так…


А потом я начал писать рассказы. Я погружался в прошлое — не потому, что оно было такое чудесное и мне хотелось бы снова туда попасть, нет, просто… тот мир был знаком и понятен, у него было начало и мне, автору, было известно, чем он закончится. И я рисовал картинки оттуда, из холодных девяностых: например, про парнишку, который хочет продать иностранцам свою коллекцию советских юбилейных рублей, как он идет на Арбат и высматривает в толпе пару американцев, как идет вслед за ними и мечтает, что вот сейчас, они выйдут с арбатской толкучки, пойдут к метро — а он тут и подкатит к ним, вдали от арбатской шпаны и ментов, и на своем неплохом английском предложит им купить за сотню долларов свое сокровище… и как он потратит деньги, как купит подарки родителям… А на выходе с Арбата американцы садятся в припаркованную иномарку и уезжают… Или вот, лирический рассказ про студента, приехавшего откуда-то из провинции, который подрабатывает в ночном ларьке и живет в общаге, и влюбляется в одну девушку, которая часто покупает у него сигареты, начинает заговаривать с ней, она отвечает ему… И вот однажды он, набравшись смелости, приглашает ее на свидание, а она, с сожалением глядя на него, озвучивает свои тарифы: сколько в час, а сколько — на всю ночь… и, разумеется, цены в свободно конвертируемой валюте… Это были рассказы без особого сюжета, в них почти ничего не происходило, только простые и банальные вещи, из которых и состоит наша жизнь… Но я старался передать атмосферу тех лет в сломавшейся стране с ее запахом курева на морозе, обедневшими неухоженными городами, растерянными людьми, ищущими тепла… Стихи тоже писались, и не только пошловатые:



День шестой. Светает. Из своих дверей

Сонно вылезает эмигрант-еврей.

Подработать, если будет добр Бог,

Он идет, невесел, мимо синагог.

В синагогах лампы и шаббат шалом.

Тень от эмигранта скрылась за углом.

Утром помолиться — лучше дела нет...

А тебе — трудиться, вот такой Завет.

Подметать дорогу, подстригать кусты...

Подожди немного, отдохнешь и ты.

Однажды я шел на работу ранним утром — послан был убирать центр отдыха, что-то вроде спортивной базы с бассейном, и явиться нужно было аж к шести утра, благо, оказалось место недалеко от дома, и шел я прохладными, не проснувшимися еще улицами. На углу пустыря (сухая коричневая земля, пыльные колючки, незаконно сваленная куча мусора) стояла ешива — религиозное учебное заведение для мальчиков. За забором, затянутым голубой пластиковой тканью, виднелось массивное здание синагоги и вагончики, в которых жили ученики. У заднего, технического выхода, рядом с зелеными мусорными баками, я увидел несколько книг, брошенных прямо на землю — в глаза бросилась кириллица на обложках, и я замедлил шаг. Толстой, томик рассказов Чехова… и в мягкой дешевой обложке — Библия… Я наклонился, чтобы прочесть мелкий шрифт — просто не верил своим глазам. Ах, ну конечно: Ветхий и Новый Завет. Теперь все стало более-менее понятно. Семья репатриантов отправила сынишку учиться — не устояли перед выгодными условиями (рекламой школы "Возвращайтесь!" были забиты все газеты и оба радиоканала на русском. Возвращайтесь к вере, в смысле). Полный казенный кошт, минимальная плата, и, как уверяют — прекрасное образование! А немного традиций помешать не может — мы же все, в конце концов, евреи… Вот и снарядили отпрыска сообразно своим интеллигентским представлениям: как же без книжки под мышкой, без томика полюбившейся с детских лет классики? Ну и по специальности, понятное дело, а Библия — она и есть Библия, и какая разница, сколько их там, этих заветов… Разница, увы, была: рука ученого раввина не пощадила неподходящую литературу. Надеюсь, юношу несильно ругали — не виноват же он, что у него дураки-родители… Я подобрал Библию и на досуге начал читать, причем с конца — с того Завета, который в окружающей меня реальности был, что называется, le mauvais ton[2]. Да и не читать, конечно, а перечитывать — невозможно было вырасти в парадигме русской культуры и не ознакомиться с базовыми христианскими концепциями, тем более что еще совсем недавно интересоваться этой тематикой, как и еврейским вопросом, было как бы запрещено, а значит — привлекательно для юных душ. Ну а когда открылись шлюзы — пытливому разуму стало доступно все, от Торы (в России ее стыдливо называли Еврейская Библия) до Бхагават Гиты. На исторической же Родине, по крайней мере, в ее русскоязычном сегменте, где я, волею обстоятельств, и пребывал по большей части, никакими "тремя религиями" и не пахло. Синонимичность понятий "еврей" и "иудей" даже не обсуждалась. К традициям (религиозность пряталась именно за этим эвфемизмом) было принято относится с уважением. На людей, ведущих религиозный образ жизни и потому выделяющихся одеждой, поведением и одухотворенным выражением лиц, следовало смотреть снизу вверх и к их мнению всячески прислушиваться. Быть же неевреем было точно так же неловко, как быть евреем среди русских в России. То есть, конечно, все зависело от окружения, и ежели люди рядом с тобой культурные, то жидом, разумеется, обзывать не станут, но… поглядывать, если что, будут косо, а то и пошутят когда, анекдотец расскажут с душком и будут смотреть пытливо, как отреагируешь: засмеешься вместе со всеми или нет… Здесь было по сути то же самое, только наоборот: ну, ты ж не гой какой-нибудь, сказал мне как-то коллега по уборке… И пышным цветом, будто удушливые цветы на кустах жасмина по весне, распустилось национальное самосознание в юленькиной семье. Мы бывали званы на Шаббат (то есть ужин вечером в пятницу) почти каждую неделю, и надобно было видеть Соломона Марковича, важно совершающего кидуш[3] (иврита он не знал, и молитва была напечатана русскими буквами на листочке — подсунули добрые хабадники). В московской жизни, в миру, тестя звали, конечно, Семеном Михайловичем, никакой кипы он не носил и в синагогу не хаживал — за это можно было во времена оные и партбилет на стол положить. Но на родине предков — дело другое. Тесть и теща частенько пускались в ностальгические воспоминания о своем приезде — дескать, прилетели мы как раз на Песах (они выговаривали — Пэйсах, с идишским произношением, хотя идишем не владели так же, как и ивритом), и так переживали, что магазины уже закрыты и мацу не купить! Слава Б-гу (а вот этот оборот следовало произносить на святом языке: барух а-шем, и ведь произносили!), хабадники выручили… Я вежливо выслушивал все эти знакомые уже истории, а сам думал про поколение их родителей, а для меня — дедушек и бабушек — парней и девушек, вырвавшихся из черты оседлости и покорявших столицы рухнувшей империи ("черноголовые понаехали!" — так шептались про них коренные, но именно шептались, в двадцатые за антисемитизм можно было и под высшую степень социальной защиты угодить), с головой нырнувших в светскую жизнь, оказавшейся, впрочем, советской… А потом была война, ставшая для кого-то Холокостом, а потом был липкий страх сорок девятого, когда готовились к депортации и чуть ли не к публичным казням на Красной площади — но пронесло… И вот — дома, в своей стране… По крайней мере, таков был общий, официальный настрой — и не моги назвать себя или сотоварища эмигрантом, ни-ни! Это во всякие там америки, или, не дай Б-г, германии — эмигрантами едут, в чужом углу черствую корку жевать! А мы — возвращаемся, репатриируемся! Конечно, все это грело душу и ласкало эго, но очень быстро приходило понимание своего незавидного места в иерархии этого чудом выстроенного в пустыне национального дома. Нет, были и те, кто стоял еще ниже: арабы — фи, ну это вообще… Потом — всякие неевреи: члены семей (от формулировки "смешанный брак" никто не вздрагивал — ну что вы, никаких ассоциаций с расовыми теориями и нацистами, это — не здесь, это — на уроке о Холокосте), "русские тещи" и прочие. Ну а выше — там был много кто. На год больше репатриантского стажа — уже крут, уже можешь одобрительно и ободрительно покивать новичку: не спеши, все будет в порядке, сначала съешь свою бочку говна, как мы ели, и только потом — молоко и мед… А элита — конечно же, местные, рожденные в стране, "сабры", или, как их называли в нашей среде, "израильтяне" (слово это выговаривалось как с почтением — "В нашем районе селятся только израильтяне!", так и с презрением — "Ну, какая там у этих израильтян культура…"). Недостижимый идеал — израильтянин с европейскими корнями ("белый", ашкеназ[4]), не вот прям совсем религиозный, нет, но — в кипе, жена в длинной юбке, с покрытой головой, деток куча-мала… Вот поэтому тесть и теща мои спали и видели, как бы выдать младшую свою дочку, Юлину сестру Раю, за израильтянина. Рая была хоть и младше Юли, но уже в том возрасте, когда о замужестве девушки начинает беспокоиться вся семья. Сама же девушка на эту тему не особенно заморачивалась, трудилась в хайтеке, как и сестра, крутила романы с холостяками из своего круга, самостоятельными мужчинами лет тридцати, у которых хватало здравомыслия не связывать себя узами брака. Холостяки сменяли один другого и почему-то всегда оказывались русскоязычными, что повергало Соломона Марковича и его супругу в расстройство, а меня подвигало на сочинение ехидных коротеньких стишков типа:


любила Рая программиста

администратора сетей,

любовь была большой и чистой

но не женился он на ней.

Или же:

любила Рая инженера

и многое брала на веру,

но не женился инженер,

такой вот девушкам пример.

Излишне говорить, что и этих стишков я не показывал никому, потому как и без того надо мной сгущались тучи. Юленька последнее время то и дело рассказывала о знакомых Раи и своих коллегах с работы, и все эти рассказы были примерно такого рода: вот Женя, открыл несколько лет назад свой start-up, а сейчас — делает exit, покупают его фирму американцы за много миллионов долларов… Или — а вот Алекс, работает фрилансером на две фирмы, и обе посылают его в командировку: одна в Германию, другая — в Штаты, и вот он, бедолага, должен срочно выбрать, от какой работы отказаться… И я понимал — это были не просто рассказы, это был как бы один большой упрек: вот, полюбуйся, как устраиваются в жизни настоящие мужчины, а ты, тряпка… А я, на свою голову, начал писать роман.


Стимулом послужила та самая, подобранная на помойке, книга. Перечитывая незамысловатые евангельские истории, на этот раз я видел себя внутри сюжета, кожей ощущал я и душный Кинерет, и прохладу галилейских холмов, и слышалось мне шарканье множества ног по каменным мостовым старого Иерусалима, и какие-то дальние, другие берега вставали на горизонте моего воображения… Великий Город грезился мне, с его садами и колоннами… Дыша новым для себя воздухом, я чувствовал, как паутина древних сюжетов, сплетенная давно почившими и всеми забытыми авторами, обрастает плотью и кровью, приобретает объем трехмерной картинки, и я жадно и торопливо записывал то, что видел. У меня совсем не стало свободного времени: я много читал, одалживая словари и энциклопедии у немногочисленных знакомых, и даже записался в городскую библиотеку, где оказался вполне приличный отдел на русском, изрядно обогащенный, очевидно, интеллигентами эмиграции конца 80х — начала 90х, что привезли с собой полные собрания и побросали их в суете… Я писал по утрам, если работал во вторую смену, писал и по ночам после работы. Моя фигура, сгорбившаяся за шатким обеденным столом, раздражала жену. Однажды, проходя мимо, она пробормотала, как бы сама себе:


— Сначала нужно материальную базу создать, а потом уже…


Я услышал ее слова, но в тот момент они не ранили меня совершенно — ведь я был далеко…

[1] Здесь и далее приведены стихи участников литературного кружка "Музы Кармиэля", рук. Бронштейн Л. [2] le mauvais ton - дурной тон (франц.) [3] кидуш - благословление (ивр.) [4] ашкеназ (ашкенази) - европейский еврей (ивр.)

16 просмотров1 комментарий

Недавние посты

Смотреть все