"Не в тему" (отрывки из романа)

Глава 2 (окончание)

Римская империя, Египет, город Александрия

Год 56 AD (от Рождества Христова, согласно Юлианскому календарю)

Год DCCCIX (809) a.u.c. (от основания Рима, согласно римскому календарю)

Год 3816 (от сотворения мира, согласно еврейскому календарю)

— Ясон! Ясон, быстро домой!


Услышав крик матери, семилетний Ясон с сожалением покинул компанию таких же, как и он, сорванцов, игравших в соседском саду, и подбежал к Мирьям, стоявшей в дверях их маленького домика, большую часть которого занимала мастерская отца, Йосэфа-плотника. Мать взъерошила и без того непослушные курчавые волосы мальчика и с улыбкой сказала:


— Марш домой, обед на столе.


— Ну маам…


— Не капризничай, пожалуйста!


Ясон вздохнул и отправился мыть руки. Мирьям в который раз с горечью отметила, что они говорят с сыном на разных языках в самом прямом смысле этого выражения: мать говорила дома на арамейском, а сынишка, все понимая, отвечал на греческом койне — ему было так легче, койне был для него родным языком. На нем говорили друзья на улице, и даже в хедере[1] рабби Александр читал Тору по-гречески или на священном иврите, а арамейского он, похоже, не знал вовсе. Для Мирьям же арамейский оставался родным, домашним, хотя и греческий ей пришлось освоить, чтобы общаться с соседками в еврейском квартале, ходить на агору (так назывался местный рынок).



Она уже давно привыкла жить в Александрии, хотя многое до сих пор казалось чужим. Первые месяцы после прибытия в Малый порт Мирьям практически не выходила из гостевого дома при синагоге, где им отвели комнату. Она готовила еду на кухне, общей с соседями, тоже недавно приплывшими из-за моря, ухаживала за маленьким Еошуа, а все остальное, все контакты с внешним, пугающим миром, легли на Йосэфа. Потом они переехали сюда, в домик с мастерской, Йосэф стал получать заказы в порту, а Мирьям постепенно знакомилась с семьями, жившими по соседству, ходила на агору и поутру — в порт, за первой рыбой. На рынке продавалось много незнакомых ей ранее предметов и продуктов, и даже имена соседей по улице порой были непривычные: одну семейную пару звали как положено: Ицхак и Рахель, а вот другую — Солон и Хлоя, хотя и они были евреи. Все это было так непохоже на ее родной Нацерет, где она выросла, а затем вышла замуж, ни на Кфар-Нахум, где они жили перед отъездом, ни даже на Ерушалаим, куда ее однажды брал с собой отец... Но главным впечатлением была, конечно, сама Александрия.


Великий Город раздавил Мирьям, отнял у нее речь и само дыхание, оставив только возможность удивляться. Больше всего ее поражали статуи, украшающие улицы и дворцы города: сделанные из бронзы и мрамора, изображающие мужчин и женщин, раскрашенные так искусно, что ни цветом одежд, ни выражением лиц и глаз они не отличались от живых людей, и Мирьям могла подолгу стоять у какой-либо из них, каждую минуту ожидая, что фигура вдруг задвигается и заговорит. Поначалу она не позволяла себе даже бросать взгляд на обнаженные скульптуры — невозможным казалось для замужней женщины разглядывать могучее естество Ираклиса или покатое лоно Афродиты. Но потом Мирьям заметила, что на Рахель и Хлою, которые часто, особенно поначалу, составляли ей компанию в походах в город, обнаженные скульптуры никакого особенного впечатления не производят, а когда она, немного освоившись с языком, рассказала им про свои сомнения, новые подруги буквально подняли ее на смех и принялась рассказывать что-то вовсе невероятное: якобы их мужья со своими друзьями ходят на городской стадиум, где александрийские мужи, обладающие мощью и ловкостью тела необыкновенными, демонстрируют состязания в разных играх на силу или на скорость, и самое главное — делают они это совершенно без одежды, потому что это красиво и ничего постыдного тут нет. Правда, женщин на стадиум не пускают, но Рахель и Хлоя были бы не прочь — и подруги принялись весело хохотать, а Мирьям совсем смутилась. Потом Хлоя сказала, что есть другое развлечение, гораздо более интересное — театрон, туда пускают и женщин и там все одетые, но, правда, за вход нужно заплатить, и если Йосэф разрешит Мирьям и даст денег на иситырио, то они могли бы сходить вместе. Йосэф в те дни получил хороший заказ и согласился дать жене денег на поход в театрон с Хлоей, хотя и был не очень доволен: непонятное греческое развлечение, на которое женщины пойдут без мужей, одни… А загадочный "иситырио" оказался обрывком папируса с неровными краями, на котором был оттиснут плохо видный рисунок — голова льва и римские буквы. Хлоя объяснила, что это — пропуск в театрон, а буквами обозначены места, где они будут сидеть.




Театрон выглядел как огромная каменная чаша, ступенями спускающаяся вниз, к круглой площадке, позади которой была с удивительным искусством выстроена и отчасти нарисована фронтальная часть храма с портиком, колоннами и куском морского пейзажа в правой части. Зрителей, наполнявших театрон, было столько, что Мирьям даже стало страшновато: такую толпу она видела разве что на Песах в Ерушалаиме, у Храма, и даже на местном рынке в самые горячие часы бывало меньше народу. Хлоя же чувствовала себя, как рыба в воде: махала знакомым с соседних ярусов, угостила Мирьям припасенными финиками, а на вопрос, в чем же заключается развлечение, которое здесь будет, отвечала: подожди, сейчас выйдет хор, и увидишь.


И Мирьям увидела. Те несколько человек, которые разыгрывали действие перед зрителями, выглядели издалека и сверху маленькими фигурками, и Мирьям немного испугалась их непропорционально больших лиц с застывшим на них выражением, но Хлоя шепотом объяснила, что это просто маски. Стихи, которые пел хор, Мирьям разбирала не очень хорошо, но громкую и четкую речь актеров она понимала гораздо лучше, и вскоре стало ясно, что перед ней разворачивается жизнь девушки по имени Ифигения, дочери царя. Богиня Афродита потребовала от отца принести дочь ей в жертву, и он — согласился… Мирьям почувствовала, как слезы сдавили ей горло — и даже не от жалости к Ифигении, которую Афродита все-таки пощадила и перенесла в какую-то райскую землю у моря, а от того, что эта история оживила страхи ее детства: точно такой же рассказ она слышала от своего отца (конечно, он рассказывал его братьям, а не ей): про то, как грозный Бог народа Израиля (настоящий и единственный, как всем известно, и совсем непохожий на выдуманных, сказочных греческих и римских богов) потребовал от Авраама принести в жертву сына своего, Ицхака, и тот, как и отец Ифигении, сделал, как ему было сказано… Во сне маленькая Мирьям часто видела, как Авраам, который выглядел в точности как ее отец, крестьянин Иояким — широкоплечий, смуглый, с курчавой жесткой бородой и суровыми карими глазами, поднимает вверх руку с поблескивающим в ней лезвием ножа, и она чувствует, что на холодном жертвенном камне лежит не Ицхак, а она сама, Мирьям, и неровная поверхность впивается ей в спину, и невозможно прикрыться связанными руками, и нет голоса, чтобы позвать на помощь… Потом, когда она выросла, когда родился Еошуа, Мирьям порой вспоминала свои детские кошмары и думала — а смогла бы она отдать своего ребенка, пусть даже и самому Господу?


Сколько Мирьям себя помнила, смерть была непременным атрибутом жизни их галилейской общины. Умирали маленькие дети соседей, умирали младенцами ее братья и сестры, лихорадка уносила жизни родственников и знакомых, молодых и старых, матери то и дело умирали в родах (встречая молодую женщину с младенцем, искренне радовались за обоих — ведь и мать, и дитя остались живы, благодарение Господу!), а юноши и мужчины гибли в бесконечных войнах, больших и малых, или уходили на отхожий промысел, как ее муж-плотник, и многие не возвращались уже никогда, и слова молитвы "кадиш ятом"[2] звучали едва ли реже, чем шаббатнее благословление вина… Каждый выживший и выросший ребенок был подарком самого Бога Израилева, сурового Яава, чье имя нельзя произносить вслух, и Мирьям не могла понять, как этот самый Бог, который, как говорили раббаним, полон жалости к народу своему — как он может требовать в жертву дитя? Для чего? В доказательство любви к Всемогущему? Как символ покорности? И у Мирьям появлялось чувство — всего лишь чувство, потому что невозможно было проговорить эту мысль даже про себя, настолько кощунственной и греховной она была — что Еошуа она любит сильнее, чем кого-либо еще: сильнее, чем Яава, сильнее, чем Йосэфа, сильнее даже, чем любила когда-то свою мать Хану, да будет благословенна ее память...


— Нет-нет, милый, сначала ты закончишь еду, а потом будешь сладости.


— Маам, но я не хочу это, — Ясон надул губы и показал на остатки хлеба, белого сыра и оливок, лежавших перед ним в миске, — Я хочу вон то! — его пальчик был направлен в сторону другой миски, полной спелых смокв.


— Ясон, не спорь, — Мирьям старалась быть строгой, — Сладости — после еды.


Мальчик вздохнул и продолжил ковыряться в крошащихся кубиках сыра. Мирьям сидела напротив, подперев щеку кулаком, и смотрела, как он ест. Совсем большой, подумала она, вот уже год как учится в хедере. А ведь кажется, это было только вчера — малыш Еошуа едва начал разговаривать, и вот однажды вечером, после ужина, сидя за столом при неверном свете масляной лампы, Йосэф сказал:


— Послушай, Мири — он всегда называл ее Мири, когда был в добром расположении духа или хотел с ней о чем-то посоветоваться, — Я говорил с рабби Александром, и он сказал… в общем, он считает, что Еошуа нужно дать второе имя.


— Зачем? — не поняла Мирьям, — какое имя?


— Здешнее, греческое, — объяснил Йосэф, — Пацану здесь жить… Если повезет — выучится, станет чиновником, как господин Доситеос… или ученым человеком, как рабби Александр… в любом случае, лучше, если его будут звать так, как всех, понимаешь?


Мирьям задумалась. У них в Галилее плохо относились к тем, кто начинал жить, как греки. Таких презрительно называли митъявним (обгречившиеся), и считалось позорным породниться с такой семьей, хотя ходили слухи, что даже в Ерушалаиме, среди служителей Храма, стало немало тех, кто вел себя, как гой, и даже ходил на стадиум, но это, конечно, было досужее вранье, которое Мирьям никогда не любила слушать. Здесь же, в Александрии, казалось, сам воздух был греческим, хотя все вокруг носили разные имена, говорили на разных языках и ходили в разные храмы, в том числе и в огромную синагогу в восточном квартале, и вроде бы никому не было никакого дела до того, как тебя зовут. Но раз сам рабби Александр советует… Мирьям подумала, что в Галилее это совершенно невозможно было бы сделать, даже если бы они с Йосэфом и решились на такое, потому что и его, и ее многочисленные родственники просто не позволили бы. Но здесь они были одни, и решать было — им…


— Но если не Еошуа, то как же?.. — Мирьям все не могла взять в толк, как можно изменить имя, данное при брит-миле[3], на восьмой день от рождения, когда заключается таинственный и вечный союз еврея с Богом.


— Ясон, — ответил Йосэф, — Рабби Александр советует — Ясон.


— Ясон... — эхом повторила Мирьям, будто примеряя это имя к языку, — Хорошо, если ты считаешь, что так надо… — Мирьям привыкла доверять мужу, особенно после того, как они покинули Иудею, добрались живыми до египетского берега, а теперь имели кусок хлеба, крышу над головой, и вокруг не скакали взбесившиеся от ярости лошади и не лязгали мечи — все сложилось так, как и обещал ей Йосэф, когда яффский порт скрылся за горизонтом. Он сделал все правильно, и теперь, если он говорит, что их сына будут звать Ясон — да будет так.


Мальчик уже справился с обедом, по настоянию матери вымыл липкие от смокв руки и снова убежал на улицу. Мирьям принялась готовить ужин — уже скоро солнце коснется треугольных крыш дворцов, что на западе от квартала Дельта, а потом и вовсе скроется за ними, и наступит ночь. В Александрии темнело быстро, почти так же, как и на холмах Галилеи. С приходом темноты вернется домой муж — последнее время он все чаще работал не в своей мастерской, а на новом месте — в Мусейоне, что в царском квартале. Йосэф работал у ученого мужа, которого он называл рабби Герон, помогал мастерить ему какие-то "машины" — Мирьям с трудом понимала, что это такое и зачем, хотя одну из этих машин видела своими глазами, как и самого рабби Герона. Это было в один из дней Песаха прошлого года, когда вся Александрия, по совпадению, отмечала день своего бога Сераписа, и в этот день не работали ни евреи, совершавшие накануне ночью седер[4], ни остальные жители города, чествовавшие голубую статую своего главного бога с корзиной плодов на голове. Йосэф с семьей гулял по городу, и толпа вынесла их на площадь перед горой храма Сераписа, где у самых ступеней, ведущих наверх, была выстроена странная конструкция со множеством занавесей, вокруг которой толпились горожане. Мирьям услышала в гуле толпы слово "театрон" и удивилась, потому что на знакомый ей театрон это было совершенно непохоже, но тут трижды ударил гонг, самый верхний занавес раздвинулся, и перед зрителями задвигались деревянные фигуры людей, строивших корабль. Мирьям не верила своим глазам: это были не живые актеры с масками на лицах, нет — это были плоские куклы, какие порой можно купить на рынке для детских игр, но они двигались, каждая по-своему, и не было видно ни одного человека, который бы управлял всем этим действием — все происходило само по себе, то есть — по волшебству. Неужели Серапис действительно настолько могуч, что может творить чудеса, ведь это происходит у его храма? — в смятении подумала Мирьям. Она посмотрела на Ясона — мальчик стоял с приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами, казалось, он впитывал каждое движение и каждый звук, доносившийся от "маленького театрона" — так Мирьям назвала про себя конструкцию с движущимися фигурками. А вот Йосэф, похоже, не был удивлен совершенно — он смотрел на действие, слегка прищурившись, и порой что-то шептал про себя.


— Йоси, что это? — спросила наконец Мирьям.


— Это машина, — ответил муж, — я слышал про такие, но видеть еще не доводилось… Смотри, смотри!


Мирьям увидела, что Ясон, протиснувшись между ногами стоявших в первых рядах, опрометью бросился в выгородку, к задней части театрона. Там двигались какие-то люди, трещал костер, тянуло дымом. Мирьям и Йосэф поспешили вслед за сыном.


Изнанка театрона выглядела совсем не празднично, но не менее загадочно. На сколоченном наспех каркасе крепились зубчатые колеса и колеса обычные, но соединенные ремнями, внизу на огне раскалялся медный сосуд, от него наверх шли тонкие металлические трубки, теряясь где-то наверху. Тяжелые на вид, наполненные песком мешки медленно спускались на веревках, поднимая своим движением такие же, но поменьше. У каркаса стояло несколько лестниц-стремянок, по ним то и дело вскарабкивались наверх мужчины в грязных пропотевших туниках, что-то подправляли в загадочных переплетениях деталей, затем так же молниеносно спускались вниз. Ими руководил высокий и грузный мужчина с бородой и спутанной гривой седеющих волос. На нем была такая же туника, как и на рабочих, темного цвета, в пятнах от грязи и подпалинах от костра, но было видно, что он здесь главный: то и дело он отдавал короткие команды зычным голосом и щедро сыпал грубыми греческими и египетскими словечками, которые Йосэф уже выучил, работая в порту, а Мирьям то и дело слышала в рыночной толпе, к счастью, не всегда их понимая. В руках он держал потрепанный и запачканный свиток папируса с ниточками строк и размашистыми рисунками. Ясон подбежал к нему и бесцеремонно потянул его за край туники:


— Дядя, дядя! А что это здесь такое?


Мужчина посмотрел сверху вниз на мальчика и присел перед ним на корточки.


— Это называется "автоматический театрон". Смотри, — он показал пальцем вверх, — Видишь ту шестеренку? Она передает движение во-он тем трем куклам, и они движутся. Понял?


— Понял, — ответил Ясон, — Ты — волшебник, да?


Мужчина расхохотался.


— Нет, малыш, я не волшебник. Я — Герон из Мусейона. А тебя как зовут?


— Ясон, — важно ответил мальчик, — Я уже целый год хожу в хедер!


Собеседник Ясона явно не понял последнего слова и вопросительно посмотрел на Йосэфа и Мирьям — он догадался, что перед ним родители непоседы, прервавшего его работу.


— Прошу извинить нас, господин, — сказал Йосэф, — Это мой сынишка, Ясон. Меня зовут Йосэф, я плотник из квартала Дельта.


Раздался громкий треск — одна из перекладин, поддерживавших несколько соединенных между собой зубчатых колес, просела, надломившись. Герон выругался, вскочил на ноги с резвостью, удивительной для его комплекции, и крикнул что-то неразборчивое своим помощникам, указывая пальцем на место, где случилась неполадка. Туда сразу кинулись трое: один подставил плечо под доску, на которой были смонтированы передачи, а двое других стали осторожно вытаскивать поврежденную деталь из конструкции и заменять ее новой. Представление, тем временем, продолжалось: колеса крутились, мешки плавно двигались вверх-вниз, откуда-то с шипением вырывались клубы пара.

Рабочие отбросили треснувшее бревно, и его половинка подкатилась под ноги Йосэфа. Он присел, потрогал разлом, отломил щепку и понюхал ее, закрыв на секунду глаза.


— Господин, — обратился он к Герону, — Прошу прощения, но мне кажется, вам стоит использовать другой материал. Ваши конструкции тяжеловаты. Я бы взял ливанский кедр — при том же диаметре он намного прочнее…


Герон с интересом посмотрел на Йосэфа.


— Вообще-то каркас не мой, а то я бы тоже взял дерево покрепче… А ты хороший плотник, как я погляжу… — Он подумал немного и сказал, — Мне нужен помощник для столярных работ. Я строю машины — вот такие, как эта, — он показал на театрон у себя за спиной, — и еще многие другие. Хочешь попробовать работать на меня?


— Да, господин, — сразу согласился Йосэф. У него было не так много заказов, чтобы пренебрегать хорошим предложением.


— Приходи завтра утром в Мусейон, — сказал Герон, — Скажешь страже — к Герону-механикосу, они поймут. Знаешь, где Мусейон?


— Нет, господин.


— Ммм… Придешь в квартал Брухейон — это недалеко от вашей Дельты, там спросишь. Только оденься почище: Брухейон — царский квартал, оборванца и задержать могут.


— Спасибо, господин, приду обязательно.


Йосэф взял за руку Ясона, продолжающего разглядывать замысловатые конструкции Герона, тронул за локоть Мирьям и потянул их к выходу, на площадь. Герон уже смотрел в свой папирус, водя пальцем по строчкам, бормотал какие-то цифры — что-то подсчитывал в уме. Вдруг он поднял глаза на Йосэфа.


— Послушай, друг мой… Ты из Дельты, да? Ты — еврей?


— Да, мой господин, еврей.


— Ага… — Герон пожевал губами, потом махнул рукой, — Ладно, не страшно. Приходи.

[1] хедер – иудейская школа для мальчиков (буквально – "комната", ивр.) [2] кадиш ятом - поминальная молитва сироты (ивр.)