"Не в тему" (отрывки из романа)

Глава 8 (начало)


Римская Империя, Египет, город Александрия

Год 65 AD (от Рождества Христова, согласно Юлианскому календарю)

Год DCCCXVIII (818 a.u.c.) (от основания Рима, согласно римскому календарю)

Год 3825 (от сотворения мира, согласно еврейскому календарю)

Прошло несколько месяцев с тех пор, как Йосэф заговорил о возвращении в Иудею, давно минули осенние праздники: радостный Рош-А-Шана — Новый Год, грозный Йом-Кипур — День Искупления, и веселый Суккот — Праздник Шалашей, а жизнь в семье александрийского плотника так и не вернулась в прежнее русло, на что Мирьям втайне надеялась. Йосэф стал замкнутым, мало улыбался, часто и подолгу молился, но совсем перестал бывать в синагоге рабби Александра, вместо же этого уходил куда-то по вечерам, проводил время со Зрубавелем и его товарищами, читал тайные свитки и слушал их толкования, и почти всегда брал с собой Ясона. Муж стал придирчив: следил за тем, где и какие продукты покупает Мирьям и готовит ли по всем правилам, в доме теперь не бывало ни мяса, ни вина, а когда у жены бывали запретные дни, он избегал даже случайно касаться ее руки или плеча, держался от нее на расстоянии. Он велел ей выбросить всю ее одежду, пошитую из слишком ярких тканей, и отныне ей было позволено выходить из дома только с покрытой головой — никто не должен был видеть ее роскошных кудрявых волос, ибо в них — соблазн Велиала… Мирьям все это напоминало жизнь в доме отца, тоже ревностно соблюдавшего Закон, но тогда она не знала другой жизни и принимала все как данность, а теперь, среди шумного и разноцветного города, она начинала чувствовать себя заключенной в темницу. Она пыталась выспросить у Йосэфа, зачем все это, и неужели нельзя жить так, как раньше, как живут все их знакомые и соседи, но муж злился на ее вопросы и говорил, ничего толком не объясняя: твое дело — вести дом и быть примерной женой и матерью, говорил он, а мое — изучать Закон и следовать ему, и тогда в будущем мире моя праведность разделится между нами обоими. Иногда, будучи в добром расположении духа, Йосэф делился с ней тем, что изучал на тайных встречах с братьями, говорил о книге Ханоха, седьмого праотца, который за праведность свою был взят живым на небо к самому Творцу…


— Вот что делает праведность и соблюдение Закона! — торжествующе поднимал он палец, — И как же я был неразумен раньше, в молодости! — Йосэф с сожалением качал головой, — Ты ведь помнишь, Мири, как еще в Галилее я ходил порой к рабби советоваться, можно ли взять заказ у гоев, и он говорил — можно, но ты можешь строить только до тех пор, пока не дойдешь до чуждой работы, то есть до карниза, украшенного сценами из жизни их ложных богов! Их ты не можешь изготавливать, ибо сказано: "да не будет у тебя других богов пред лицом Моим!". И что я же делал? Нет бы послушаться мудрого человека — а я брал заказ, если он бывал выгоден, и делал чуждую работу, и служил идолам гоев! О, как я повредил своей и твоей душе, как отдалил я нас от блаженства Эдема! За это Всевышний лишил меня разума и позволил спуститься сюда, в Мицраим! Но теперь — теперь все исправится! Братья помогут мне вернуться на путь истинный, мы вернемся в Иудею и узрим Царствие Божие!


Мирьям не понимала, почему Йосэф так изменился и что это за Царствие Божие, за которым непременно нужно ехать в Иудею, но она знала одно — ей страшно. Раньше ее пугал только Зрубавель, теперь же она боялась и собственного мужа. Ей казалось, что он ослеплен, и в этом ослеплении готов разрушить и ее жизнь, и жизнь их сына. И единственным местом, где она чувствовала себя хорошо и спокойно, была пропахшая пряностями лавка Юды Тамара. После того, как Мирьям, неожиданно для самой себя, рассказала ему про свою беду, у нее вдруг будто упала пелена с глаз — она поняла, что Юда не просто ее хороший знакомый и даже друг, а мужчина, которому она нравится. Это было незнакомое для нее чувство — нравиться постороннему мужчине. Мирьям смущали сами мысли об этом, но теперь ее тянуло к Юде, будто к теплу очага в промозглый зимний день. Его глаза, его сильные руки, которыми он поддерживал ее за локоть, его теплые пальцы, которыми он порой касался ее руки… Наконец настал день, когда Юда обнял ее и поцеловал, и Мирьям едва не лишилась сознания, потому что закружилась не только ее голова, но и весь мир вокруг. Уходи от него, сказал ей Юда, и Мирьям, еще не до конца придя в себя, сразу поняла — от кого. Уходи сегодня же, вместе с сыном. Я хочу, чтобы ты жила здесь, со мной. Я выплачу ему сумму, указанную в ктубе, я заставлю его дать тебе гет[1]! Пусть он плывет, куда хочет, а ты останешься со мной!


Конечно, Мирьям не ушла от Йосэфа ни в тот день, и ни на следующий, и ни через неделю. Но мысль об этом поселилась в ней и подтачивала ее изнутри, будто болезнь. Благодаря Юде она почувствовала себя не просто желанной женщиной, но человеком — свободным и самостоятельным. Вдруг оказалось, что кроме долга повиноваться мужу и за это обрести долю праведности в какой-то будущей жизни, у нее еще есть удел в этой: она может что-то изменить, может стать снова счастлива и спокойна! И главное — в ее силах защитить сына, не позволить увезти его из Александрии! Что будет с Ясоном в Иудее? Кем станет там он, едва говорящий на арамейском? Кому понадобятся его греческие знания, полученные в Мусейоне? Юда рассказывал ей, что канаим охотятся на таких, будто на диких зверей. Или… или, вслед за отцом и Зрубавелем, Ясон сам станет разбойником, и кровь будет на руках его? Мирьям холодела, глядя в такое будущее. Но и уйти из дома Йосэфа было страшно — Мирьям никогда не видела, чтобы кто-нибудь так поступал. Мужья уходили от жен — по разным причинам, или жены становились вдовами, такое бывало сплошь и рядом, но Мирьям не знала ни одной жены, которая ушла бы сама от живого и здорового мужа. Душа Мирьям металась, не зная, что делать, а время шло. Наконец, осенним вечером, когда спала жара, в дом к Йосэфу пришли несколько незнакомых мужчин. Он сразу повел их в мастерскую, и они долго говорили там, гремели металлом, а затем гости стали выносить что-то в мешках из грубой холстины и класть на повозку, стоявшую на улице. Когда они ушли, Йосэф вернулся, держа в руках тяжелый на вид кожаный мешочек.


— Что это, Йосэф? — спросила Мирьям.


— Я продал часть своего инструмента, — ответил Йосэф, — Скоро продам оставшееся, а также материал и заготовки. Получится вполне приличная сумма, чтобы вернуться в Святую Землю…


Мирьям набрала в грудь воздуха и тихо сказала:


— Я не хочу плыть с тобой…


— Что? — Йосэф расслышал ее, но не поверил своим ушам, — Ты — не хочешь?!


— Не хочу. И не поплыву. И Ясона не пущу…


Йосэф смотрел на нее так, будто увидел впервые.


— Мирьям, Мирьям! — предостерегающе произнес он, — Одумайся, женщина! Ты не можешь не хотеть! Ты принадлежишь мне, понимаешь? А Ясон — тем более!


— Я не принадлежу тебе, — тихо, но твердо сказала Мирьям, — Я — не вещь. И сына я тебе не отдам.


Йосэф вдруг усмехнулся, сел на лавку, откинулся назад, будто в таверне, вытянул ноги.


— Ну-ну, — сказал он, — Плыть ты не хочешь. А чего же ты хочешь, женщина?


— Я хочу развод, — выдохнула Мирьям и почувствовала, как после этой фразы закончилась вся ее прежняя жизнь. По коже пробежал мороз, и ей вдруг показалось, что тело ее потеряло вес, ноги перестали чувствовать твердь каменного пола, и она, будто призрак, покачивается на легком сквозняке…


— Разво-о-од?! — еще больше удивился Йосэф, — И гет, наверное, ты тоже хочешь получить?


Он встал и подошел к ней вплотную, взял ее твердыми пальцами за подбородок и больно дернул вверх:


— Послушай меня, Мирьям бат-Хана, — прошипел он, едва сдерживая бешенство, — Ты не посмеешь опозорить меня! Меня, Йосэфа-Пантеру! Ты поклялась, стоя под хупой[2]! Ты посвящена мне по закону Моше и Исраэля!


— Я выходила за плотника Йосэфа, а не за Пантеру, — тихо сказала Мирьям. Ее глаза застилали слезы, но она смотрела прямо на Йосэфа. Он зарычал, но отпустил ее, метнулся к столу, схватил миску и ахнул ее об пол со всего размаха. Осколки брызнули по всей комнате.


— Вот тебе, а не развод! — гаркнул Йосэф и вдруг замолчал, пораженный какой-то мыслью, — Постой-постой, — забормотал он, — Да-да, я все понял! Вот оно в чем дело! Ты спуталась с кем-то, пока я сражался в Гелиополе! Так ведь?


— Перестань, Йосэф…


— Нет, почему же — перестань? Я угадал, верно? И кто же он? Кто-то из соседей, да? Или… о, нет… ты спуталась с необрезанным, с грязным греком! Поэтому ты и не хочешь возвращаться в Иудею! Ты возненавидела меня, потому что я обратился к Правде, так? Тебе не по нраву праведная жизнь, ты хочешь быть такой, как все они — Йосэф махнул рукой куда-то в сторону двери, — Хочешь есть жертвенное мясо, пить вино, посвященное их идолам, да? Истинно сказано про таких, как ты: "ее бедра — основа тьмы, и много грехов находится под ее юбкой"! О, как я был слеп… глупец, глупец! — он замотал головой.


Мирьям попыталась что-то сказать, но он остановил ее жестом:


— Молчи, распутница! Слова твои — яд, молчи! — Он шагнул к двери, потом снова к Мирьям, — Мы все равно вернемся в Иудею, все вместе! А там… — Он злорадно усмехнулся, — Там я отпущу тебя. И посмотрим, будешь ли ты хоть кому-то нужна! — И Йосэф вышел, хлопнув дверью.



Мирьям стояла у стола, боясь сделать шаг и не удержаться на ногах. Больше не сдерживая рыдания, она думала — Боже, какое счастье, что Ясона нет дома, что он не слышал всего этого…


* * *

К вечеру в комнате скапливалась промозглая сырость, как это бывает в Александрии, если зима вдруг выдалась дождливой, но к тому часу, когда Герон и Филон вернулись с диспута, слуга уже затопил очаг, и огонь весело плясал на поленьях, и мягко светилась масляная лампа на стене. Два старых философа сидели в удобных деревянных креслах, опираясь на подушки и завернувшись в покрывала, сшитые из овечьих шкур. Их разделял низкий стол, на котором слуга поставил нехитрую снедь и кувшин вина. Герон жестом отпустил слугу спать по причине позднего времени, потом сказал, глядя в огонь:


— Как летит время, мой друг Фило… Кажется, еще совсем недавно этим кувшином мы бы только начали наш вечер, вечер бесед и споров, и непременно потребовали бы еще один, и еще… И наутро чувствовали бы себя не так уж плохо! А теперь одной этой амфоры нам более чем достаточно…


— Увы, друг мой Геро, — ответил Филон, осторожно отпивая из кубка, — Советы мудрецов о том, что следует быть свободным от пьянства и распутства, блюсти себя — уже не для нас. Эти грехи нам более не угрожают.


За этими дружескими обращениями — Фило и Геро — стояла, конечно, многолетняя дружба этих двух очень разных людей и молодость, проведенная в Александрии, где Филон родился в богатой семье и был одним из "золотых юношей" с прекрасным образованием и блестящим будущим, и куда Герон, юный афинский механикос, приехал в поисках покровителя, который покупал бы его чудесные машины. Когда они познакомились, Филон уже был одним из философов Мусейона, и во многом благодаря его поддержке Герона также приняли на содержание и дали возможность спокойно работать. А когда по Александрии во времена правления императора Калигулы прокатился страшный погром, когда греческий и египетский плебс с наслаждением грабил дома и лавки единобожников, убивал их самих, насиловал их жен и дочерей — тогда Герону, по счастливой случайности, довелось спасти Филона, буквально вырвать его из рук озверевшей толпы, раскидав погромщиков своими пудовыми кулаками, а потом дотащить на себе щуплого философа до царского квартала, куда черни преграждали путь легионеры… Теперь это были просто два старика, и точно так же, как и тысячи других александрийских стариков в этот прохладный вечер, они сидели у огня, пытаясь согреться.


— Старость — удивительный период жизни, ты не находишь? — сказал Герон, — Твой разум сияет, как Фаросский маяк в ночи, у тебя есть то, что даже ценнее самих знаний — опыт! Тебе нужно меньше времени на сон и на еду, любовь и страсть не нарушают равновесия в твоей душе — ты совершенен, ты достиг всего, о чем мечтал! Так работай же, разгадывай тайны мира! Увы, увы — твое тело подобно очагу, в который нерадивый слуга забыл подложить дров, и вот от него исходит все меньше и меньше тепла, и тени выползают из углов и заполняют твою бедную комнату. Еще немного — и серый пепел затянет последние угли…


— Молитвы и пожертвования на дела, угодные Богу, спасут от смерти, — сказал Филон.


— Ну, тогда у меня нет шансов осушить кубок на твоих похоронах, друг Фило, — усмехнулся Герон, — Ты же знаешь, я давно не играю в эти игры.


— Ты так и не пришел к истинному Богу, — с сожалением заметил Филон.


— Не пришел, — легко согласился Герон, — Зато я приблизился к большему — к Истине. И заметь — я сказал "приблизился", а не "обрел Истину", и это тоже одно из моих достижений — скромность разума, Фило. Кстати, о разуме — твой диспут с молодым Лисимахосом был хорош…


— А на чьей стороне выступил бы ты, Геро? — спросил Филон.


— Касательно наличия разума у животных, я, пожалуй, соглашусь с тобой: те создания, что окружают нас, людей, лишены стремления и способности к познанию мира, а следовательно — и разума. Но вот что касается Провидения, воли Творца в нашем мире… — Герон с сомнением покачал головой.


Филон посмотрел на старого друга с сожалением, с каким праведники взирают на грешников.


— Разве ты станешь отрицать, что всем частям нашего мира присуща благоустроенность и мудрость? Растения произрастают на пропитание животным, животные живут на пропитание и в помощь нам, людям, а мы строим прекрасные полисы, да и вообще все человеческое сообщество, за исключением земель варваров, управляется продуманно и разумно! Таким образом, наш мир является гармоническим, тесно связанным в своих частях целым, и в этом обнаруживается не что иное, как творческая сила Божия! А зло физическое, присутствующее в нашем мире, суть судебная деятельность Творца! А ты — неужели ты в своих занятиях не прозревал в найденных тобой закономерностях печать Бога?!


— Печать бога? — проговорил Герон, — Печать бога, — медленно повторил он, глядя в огонь невидящими глазами, — Нет, но я нашел кое-что другое! — и он вдруг подмигнул Филону, — Сейчас, мой друг, я покажу тебе… и постараюсь объяснить так, чтобы ты понял… — и Герон, кряхтя, принялся выбираться из уютного кресла, затем подошел, прихрамывая, к нише со свитками, и достал с самой верхней полки один, завернутый в холст. Усевшись обратно, Герон принялся осторожно разворачивать и раскрывать папирус, и Филон увидел, что это чистовой вариант манускрипта, хотя и не законченный. А еще он обратил внимание на то, как тяжело, со свистом, дышит Герон после короткой прогулки по комнате, как он незаметно потирает рукой середину своей широкой груди…


— Геро, дружище, — сказал Филон, и голос его дрогнул, — Ты обращался к лекарю Мусейона?


— К лекарю… — Герон быстро взглянул на Филона и вновь опустил глаза в манускрипт, — Наш друг Теон знает свое дело, но боюсь, тут даже он бессилен. Самый дельный совет, что он мне дал — это написать testamentum[3]


— Геро… — Филон не знал, что сказать, на его глаза навернулись слезы.


— Ну, ну, — сказал Герон, заметив смятение друга, — перестань, Фило… Помнишь, что писал мудрец Димитриус: "Время рождаться, и время умирать…"? Ты же сам доказывал Лисимахосу, что Провидение не допустит гибели мира, ибо как его потом восстановить? И значит, мир вечен. Я и тут с тобой соглашусь — в том смысле, что смерти нет, но есть изменение: и для целого мира, и для каждого человека. Итак, наш мир устроен разумно, и глупо бояться этого. Впрочем, я по-прежнему полагаю, что того бога, которого вы воображаете себе чем-то вроде мирового каезара, не существует. И вот почему. Смотри сюда!


Заглянув в развернутый перед ним манускрипт, Филон в мерцающем свете очага увидел рисунок, напоминавший симметричный холм, разделенный вертикальными линиями. Под основанием холма красовались непонятные Филону знаки и несколько формул.


— Все началось с игры в кости, — сказал Герон, — точнее, с наблюдения за играющими. Однажды я вдруг подумал — а можно ли исчислить вероятность того, что при броске выпадет то или иное значение? Ведь результат броска — это случайность в чистом виде! Но властен ли закон над случайностью? Я одевал свою рабочую тунику, чтобы не выделяться, и сидел в таверне квартала Ракотис — смотрел и записывал выпавшие очки. Однажды меня приняли было за соглядатая и чуть не побили, — усмехнулся он, — но все обошлось. В результате этих наблюдений я пришел к выводу, что если наблюдаемое событие (выпадение некоего числа) является действительно случайным (то есть никто из игроков не жульничает), то вероятность наступления этого события поддается вычислению, то есть предсказанию! Закон — существует, даже в случайности! Но чтобы разглядеть его, число наблюдений должно быть весьма большим — даже нескольких вечеров в таверне недостаточно, друг мой! Тогда я придумал испытание, которое дало мне возможность выделить фактор случайности из множества прочих. Для этого все прочие пришлось, по возможности, уравновесить, сделать одинаковыми, не допускать их изменения. В своем дворике я посадил несколько грядок различных растений — тех, что придают пикантный вкус пище. Я тщательно отбирал семена: принимал одинаковые, отбрасывая слишком маленькие или слишком большие. Я посадил их все в один день, на одинаковую глубину, и следил, чтобы мой слуга поливал весь участок в одно и то же время и тратил строго одну амфору воды за раз. Тень не падала ни на одного из моих питомцев — я растил их на открытом месте. Я проредил всходы, оставив равное расстояние между всеми травинками. Как ты уже понял, все они, таким образом, оказались в совершенно одинаковом положении, и в награду я ожидал — чего? Как ты полагаешь, Фило — что я должен был бы увидеть?


— Что? — непонимающе спросил Филон.


— Эх, дружище, а еще философ! Многомудрые размышления лишили тебя простого здравого смысла, основного орудия испытателя! Я ожидал — должен бы был ожидать, как сделали бы многие на моем месте, что все растения вырастут одинаковыми! И когда они достаточно вытянулись, я стал замерять их высоту: каждые несколько дней, до тех пор, пока они не перестали расти и мой слуга не собрал изрядный урожай пряностей, который теперь высушен, растерт и разложен по мешочкам. Так вот, друг мой Фило, — голос Герона зазвучал торжественно, — Мои питомцы оказались вовсе не одинаковыми! Для каждого сорта, в пределах каждого дня — да, они были похожей высоты, но не строго одинаковой. Я взял каждый такой набор чисел, разбил их по значению высоты на группы с шагом в две уники[4], посчитал, сколько растений попадают в каждую группу и расположил их на рисунке от меньшей высоты к большей. Смотри: по горизонтали — высота, по вертикали — число попаданий в группу. И во всех случаях у нас получается одна и та же фигура! — и Герон победно коснулся пальцами манускрипта, — Вот эта перевернутая корзина!


— По-моему, это больше похоже на холм, — с сомнением сказал Филон.


— Как угодно, — согласился Герон, — Пускай холм. Суть в том, что во всех случаях, независимо от сорта и возраста растений, большинство из них действительно достигают очень похожей высоты — вот эта группа в центре. И в то же время всегда есть немного отклонений: немного слишком высоких и немного слишком маленьких травинок. И получившаяся корзина, или, как ты выразился, холм, описывается одними формулами, всегда! Вот этими, Фило! — и Герон снова ткнул в манускрипт, — Вот она, подпись бога! А точнее, самое верное доказательство, что его нет!


— Почему же? — вскинулся Филон.


— Потому что эти расчеты описывают поведение случайных величин, на которые не действует какой-то особенный фактор, и неискушенный ум ожидал бы увидеть здесь либо полное однообразие — травинки совершенно одинаковой высоты! — либо полный хаос. Но вместо этого — четкий закон, порядок, как и везде в нашем мире.


— Так это как раз и указывает на силу Провидения! — Филон взволнованно вскочил, откинув теплое покрывало, и заходил по комнате, — Ты прав, Геро, что это подпись Бога, ты просто неверно ее читаешь! Закон, властвующий над случайностью — это же совершенно ясно говорит нам, что все создано Яава… — он запнулся, — То есть, я хотел сказать, Всевышним… Сераписом…


— Увы, Фило, вынужден тебя разочаровать, — проговорил Герон, — Дело в том, что законы нашего мира нерушимы, и существуют вне нас, вне наших желаний и стремлений. Мы им даже не нужны — они были до нас, будут и после. Камушки разного веса падают с одинаковой скоростью, море наступает на берег и отступает назад, светила на небосклоне совершают свой круговорот… А теперь мы знаем, что и у случайности есть свой четкий порядок. И это значит, что чудес не бывает, Фило, вот что. Можно нарушить закон жрецов и стать грешником, но закон природы нарушить нельзя. Никому нельзя, Фило. Даже богу. А это значит, что его нет…


Филон сел обратно в кресло, сжал подлокотники руками. Глядя в огонь, он сказал:


— Я затрудняюсь возразить тебе сейчас, Геро, но мне кажется, нельзя мерять волю Бога сухой математикой…


— Не возражай, друг мой, не нужно, — Герон махнул рукой, — Я пишу этот манускрипт не для того, чтобы спорить с тобой или с нашими мудрецами из Мусейона. Пускай нас всех рассудит время и работы будущих испытателей. Возможно, я замахнулся на нечто слишком большое, большее, чем я сам, но… думаю, в моем положении это позволительно. Я еще не придумал названия этой работе, но мне кажется… "Теория Всего" — это будет правильно. Я нащупал связь между случайностью и закономерностью, я коснулся нитей, которыми соединено все в нашем мире… Моя теория далеко не завершена, я сделал лишь первые шаги, но… больше мне не успеть. Интересно, кто будет следующий? Кому выпадет удача открыть главные законы нашего мира? Может быть, это будет какой-нибудь старый еврей, вроде тебя? Или кто-то, как я, сидящий в своем кресле в ожидании последнего удара от стоящей за его спиной болезни? И когда это случится — через поколение, через два? Очень хотелось бы увидеть тот мир, тот день, когда это произойдет…


— Нет, мой друг, великое прозрение в этот мир принесет не кто-то вроде нас с тобой, грешников из плоти и крови, но — Помазанник, Сын Божий! — провозгласил Филон, — И день его прихода увидят все праведники, потому что восстанут из мертвых!


— Жутковатая картина, не находишь? — Герон покосился на друга, — Впрочем, мне в списки праведников явно не попасть, так что от этого зрелища я буду избавлен… Послушай, Фило, давай я представлю тебе свой парадоксос — можешь даже назвать его Парадоксос Герона, если угодно. Я подробно излагаю его в манускрипте, но пока скажу так: дело не в том, есть бог или же нет. Этот вопрос вообще не стоит того, чтобы его задавать. Любой из двух ответов на него, как ни странно это звучит, ничего не изменит, не прибавит и не убавит в наших знаниях об этом мире. Наш главный вопрос звучит по-другому: как устроен мир, каковы его законы? Из того, что мы знаем на сегодняшний день, не следует однозначно, существует бог или нет. Но уже сейчас ясно, что наши представления о боге — ложны. И закономерность случайности доказывает это. Мне жаль, Фило, но Помазанник, как ты его называешь, не придет, а если даже и придет — он не сможет оживить мертвых, не сможет мановением руки излечить больных, не сможет словом утихомирить войны. И на вершине Олимп