"Не в тему" (отрывки из романа)

Глава 8 (начало)


Римская Империя, Египет, город Александрия

Год 65 AD (от Рождества Христова, согласно Юлианскому календарю)

Год DCCCXVIII (818 a.u.c.) (от основания Рима, согласно римскому календарю)

Год 3825 (от сотворения мира, согласно еврейскому календарю)

Прошло несколько месяцев с тех пор, как Йосэф заговорил о возвращении в Иудею, давно минули осенние праздники: радостный Рош-А-Шана — Новый Год, грозный Йом-Кипур — День Искупления, и веселый Суккот — Праздник Шалашей, а жизнь в семье александрийского плотника так и не вернулась в прежнее русло, на что Мирьям втайне надеялась. Йосэф стал замкнутым, мало улыбался, часто и подолгу молился, но совсем перестал бывать в синагоге рабби Александра, вместо же этого уходил куда-то по вечерам, проводил время со Зрубавелем и его товарищами, читал тайные свитки и слушал их толкования, и почти всегда брал с собой Ясона. Муж стал придирчив: следил за тем, где и какие продукты покупает Мирьям и готовит ли по всем правилам, в доме теперь не бывало ни мяса, ни вина, а когда у жены бывали запретные дни, он избегал даже случайно касаться ее руки или плеча, держался от нее на расстоянии. Он велел ей выбросить всю ее одежду, пошитую из слишком ярких тканей, и отныне ей было позволено выходить из дома только с покрытой головой — никто не должен был видеть ее роскошных кудрявых волос, ибо в них — соблазн Велиала… Мирьям все это напоминало жизнь в доме отца, тоже ревностно соблюдавшего Закон, но тогда она не знала другой жизни и принимала все как данность, а теперь, среди шумного и разноцветного города, она начинала чувствовать себя заключенной в темницу. Она пыталась выспросить у Йосэфа, зачем все это, и неужели нельзя жить так, как раньше, как живут все их знакомые и соседи, но муж злился на ее вопросы и говорил, ничего толком не объясняя: твое дело — вести дом и быть примерной женой и матерью, говорил он, а мое — изучать Закон и следовать ему, и тогда в будущем мире моя праведность разделится между нами обоими. Иногда, будучи в добром расположении духа, Йосэф делился с ней тем, что изучал на тайных встречах с братьями, говорил о книге Ханоха, седьмого праотца, который за праведность свою был взят живым на небо к самому Творцу…


— Вот что делает праведность и соблюдение Закона! — торжествующе поднимал он палец, — И как же я был неразумен раньше, в молодости! — Йосэф с сожалением качал головой, — Ты ведь помнишь, Мири, как еще в Галилее я ходил порой к рабби советоваться, можно ли взять заказ у гоев, и он говорил — можно, но ты можешь строить только до тех пор, пока не дойдешь до чуждой работы, то есть до карниза, украшенного сценами из жизни их ложных богов! Их ты не можешь изготавливать, ибо сказано: "да не будет у тебя других богов пред лицом Моим!". И что я же делал? Нет бы послушаться мудрого человека — а я брал заказ, если он бывал выгоден, и делал чуждую работу, и служил идолам гоев! О, как я повредил своей и твоей душе, как отдалил я нас от блаженства Эдема! За это Всевышний лишил меня разума и позволил спуститься сюда, в Мицраим! Но теперь — теперь все исправится! Братья помогут мне вернуться на путь истинный, мы вернемся в Иудею и узрим Царствие Божие!


Мирьям не понимала, почему Йосэф так изменился и что это за Царствие Божие, за которым непременно нужно ехать в Иудею, но она знала одно — ей страшно. Раньше ее пугал только Зрубавель, теперь же она боялась и собственного мужа. Ей казалось, что он ослеплен, и в этом ослеплении готов разрушить и ее жизнь, и жизнь их сына. И единственным местом, где она чувствовала себя хорошо и спокойно, была пропахшая пряностями лавка Юды Тамара. После того, как Мирьям, неожиданно для самой себя, рассказала ему про свою беду, у нее вдруг будто упала пелена с глаз — она поняла, что Юда не просто ее хороший знакомый и даже друг, а мужчина, которому она нравится. Это было незнакомое для нее чувство — нравиться постороннему мужчине. Мирьям смущали сами мысли об этом, но теперь ее тянуло к Юде, будто к теплу очага в промозглый зимний день. Его глаза, его сильные руки, которыми он поддерживал ее за локоть, его теплые пальцы, которыми он порой касался ее руки… Наконец настал день, когда Юда обнял ее и поцеловал, и Мирьям едва не лишилась сознания, потому что закружилась не только ее голова, но и весь мир вокруг. Уходи от него, сказал ей Юда, и Мирьям, еще не до конца придя в себя, сразу поняла — от кого. Уходи сегодня же, вместе с сыном. Я хочу, чтобы ты жила здесь, со мной. Я выплачу ему сумму, указанную в ктубе, я заставлю его дать тебе гет[1]! Пусть он плывет, куда хочет, а ты останешься со мной!


Конечно, Мирьям не ушла от Йосэфа ни в тот день, и ни на следующий, и ни через неделю. Но мысль об этом поселилась в ней и подтачивала ее изнутри, будто болезнь. Благодаря Юде она почувствовала себя не просто желанной женщиной, но человеком — свободным и самостоятельным. Вдруг оказалось, что кроме долга повиноваться мужу и за это обрести долю праведности в какой-то будущей жизни, у нее еще есть удел в этой: она может что-то изменить, может стать снова счастлива и спокойна! И главное — в ее силах защитить сына, не позволить увезти его из Александрии! Что будет с Ясоном в Иудее? Кем станет там он, едва говорящий на арамейском? Кому понадобятся его греческие знания, полученные в Мусейоне? Юда рассказывал ей, что канаим охотятся на таких, будто на диких зверей. Или… или, вслед за отцом и Зрубавелем, Ясон сам станет разбойником, и кровь будет на руках его? Мирьям холодела, глядя в такое будущее. Но и уйти из дома Йосэфа было страшно — Мирьям никогда не видела, чтобы кто-нибудь так поступал. Мужья уходили от жен — по разным причинам, или жены становились вдовами, такое бывало сплошь и рядом, но Мирьям не знала ни одной жены, которая ушла бы сама от живого и здорового мужа. Душа Мирьям металась, не зная, что делать, а время шло. Наконец, осенним вечером, когда спала жара, в дом к Йосэфу пришли несколько незнакомых мужчин. Он сразу повел их в мастерскую, и они долго говорили там, гремели металлом, а затем гости стали выносить что-то в мешках из грубой холстины и класть на повозку, стоявшую на улице. Когда они ушли, Йосэф вернулся, держа в руках тяжелый на вид кожаный мешочек.


— Что это, Йосэф? — спросила Мирьям.


— Я продал часть своего инструмента, — ответил Йосэф, — Скоро продам оставшееся, а также материал и заготовки. Получится вполне приличная сумма, чтобы вернуться в Святую Землю…


Мирьям набрала в грудь воздуха и тихо сказала:


— Я не хочу плыть с тобой…


— Что? — Йосэф расслышал ее, но не поверил своим ушам, — Ты — не хочешь?!


— Не хочу. И не поплыву. И Ясона не пущу…


Йосэф смотрел на нее так, будто увидел впервые.


— Мирьям, Мирьям! — предостерегающе произнес он, — Одумайся, женщина! Ты не можешь не хотеть! Ты принадлежишь мне, понимаешь? А Ясон — тем более!


— Я не принадлежу тебе, — тихо, но твердо сказала Мирьям, — Я — не вещь. И сына я тебе не отдам.


Йосэф вдруг усмехнулся, сел на лавку, откинулся назад, будто в таверне, вытянул ноги.


— Ну-ну, — сказал он, — Плыть ты не хочешь. А чего же ты хочешь, женщина?


— Я хочу развод, — выдохнула Мирьям и почувствовала, как после этой фразы закончилась вся ее прежняя жизнь. По коже пробежал мороз, и ей вдруг показалось, что тело ее потеряло вес, ноги перестали чувствовать твердь каменного пола, и она, будто призрак, покачивается на легком сквозняке…


— Разво-о-од?! — еще больше удивился Йосэф, — И гет, наверное, ты тоже хочешь получить?


Он встал и подошел к ней вплотную, взял ее твердыми пальцами за подбородок и больно дернул вверх:


— Послушай меня, Мирьям бат-Хана, — прошипел он, едва сдерживая бешенство, — Ты не посмеешь опозорить меня! Меня, Йосэфа-Пантеру! Ты поклялась, стоя под хупой[2]! Ты посвящена мне по закону Моше и Исраэля!


— Я выходила за плотника Йосэфа, а не за Пантеру, — тихо сказала Мирьям. Ее глаза застилали слезы, но она смотрела прямо на Йосэфа. Он зарычал, но отпустил ее, метнулся к столу, схватил миску и ахнул ее об пол со всего размаха. Осколки брызнули по всей комнате.


— Вот тебе, а не развод! — гаркнул Йосэф и вдруг замолчал, пораженный какой-то мыслью, — Постой-постой, — забормотал он, — Да-да, я все понял! Вот оно в чем дело! Ты спуталась с кем-то, пока я сражался в Гелиополе! Так ведь?


— Перестань, Йосэф…


— Нет, почему же — перестань? Я угадал, верно? И кто же он? Кто-то из соседей, да? Или… о, нет… ты спуталась с необрезанным, с грязным греком! Поэтому ты и не хочешь возвращаться в Иудею! Ты возненавидела меня, потому что я обратился к Правде, так? Тебе не по нраву праведная жизнь, ты хочешь быть такой, как все они — Йосэф махнул рукой куда-то в сторону двери, — Хочешь есть жертвенное мясо, пить вино, посвященное их идолам, да? Истинно сказано про таких, как ты: "ее бедра — основа тьмы, и много грехов находится под ее юбкой"! О, как я был слеп… глупец, глупец! — он замотал головой.


Мирьям попыталась что-то сказать, но он остановил ее жестом:


— Молчи, распутница! Слова твои — яд, молчи! — Он шагнул к двери, потом снова к Мирьям, — Мы все равно вернемся в Иудею, все вместе! А там… — Он злорадно усмехнулся, — Там я отпущу тебя. И посмотрим, будешь ли ты хоть кому-то нужна! — И Йосэф вышел, хлопнув дверью.



Мирьям стояла у стола, боясь сделать шаг и не удержаться на ногах. Больше не сдерживая рыдания, она думала — Боже, какое счастье, что Ясона нет дома, что он не слышал всего этого…


* * *

К вечеру в комнате скапливалась промозглая сырость, как это бывает в Александрии, если зима вдруг выдалась дождливой, но к тому часу, когда Герон и Филон вернулись с диспута, слуга уже затопил очаг, и огонь весело плясал на поленьях, и мягко светилась масляная лампа на стене. Два старых философа сидели в удобных деревянных креслах, опираясь на подушки и завернувшись в покрывала, сшитые из овечьих шкур. Их разделял низкий стол, на котором слуга поставил нехитрую снедь и кувшин вина. Герон жестом отпустил слугу спать по причине позднего времени, потом сказал, глядя в огонь:


— Как летит время, мой друг Фило… Кажется, еще совсем недавно этим кувшином мы бы только начали наш вечер, вечер бесед и споров, и непременно потребовали бы еще один, и еще… И наутро чувствовали бы себя не так уж плохо! А теперь одной этой амфоры нам более чем достаточно…


— Увы, друг мой Геро, — ответил Филон, осторожно отпивая из кубка, — Советы мудрецов о том, что следует быть свободным от пьянства и распутства, блюсти себя — уже не для нас. Эти грехи нам более не угрожают.


За этими дружескими обращениями — Фило и Геро — стояла, конечно, многолетняя дружба этих двух очень разных людей и молодость, проведенная в Александрии, где Филон родился в богатой семье и был одним из "золотых юношей" с прекрасным образованием и блестящим будущим, и куда Герон, юный афинский механикос, приехал в поисках покровителя, который покупал бы его чудесные машины. Когда они познакомились, Филон уже был одним из философов Мусейона, и во многом благодаря его поддержке Герона также приняли на содержание и дали возможность спокойно работать. А когда по Александрии во времена правления императора Калигулы прокатился страшный погром, когда греческий и египетский плебс с наслаждением грабил дома и лавки единобожников, убивал их самих, насиловал их жен и дочерей — тогда Герону, по счастливой случайности, довелось спасти Филона, буквально вырвать его из рук озверевшей толпы, раскидав погромщиков своими пудовыми кулаками, а потом дотащить на себе щуплого философа до царского квартала, куда черни преграждали путь легионеры… Теперь это были просто два старика, и точно так же, как и тысячи других александрийских стариков в этот прохладный вечер, они сидели у огня, пытаясь согреться.


— Старость — удивительный период жизни, ты не находишь? — сказал Герон, — Твой разум сияет, как Фаросский маяк в ночи, у тебя есть то, что даже ценнее самих знаний — опыт! Тебе нужно меньше времени на сон и на еду, любовь и страсть не нарушают равновесия в твоей душе — ты совершенен, ты достиг всего, о чем мечтал! Так работай же, разгадывай тайны мира! Увы, увы — твое тело подобно очагу, в который нерадивый слуга забыл подложить дров, и вот от него исходит все меньше и меньше тепла, и тени выползают из углов и заполняют твою бедную комнату. Еще немного — и серый пепел затянет последние угли…


— Молитвы и пожертвования на дела, угодные Богу, спасут от смерти, — сказал Филон.


— Ну, тогда у меня нет шансов осушить кубок на твоих похоронах, друг Фило, — усмехнулся Герон, — Ты же знаешь, я давно не играю в эти игры.


— Ты так и не пришел к истинному Богу, — с сожалением заметил Филон.


— Не пришел, — легко согласился Герон, — Зато я приблизился к большему — к Истине. И заметь — я сказал "приблизился", а не "обрел Истину", и это тоже одно из моих достижений — скромность разума, Фило. Кстати, о разуме — твой диспут с молодым Лисимахосом был хорош…


— А на чьей стороне выступил бы ты, Геро? — спросил Филон.


— Касательно наличия разума у животных, я, пожалуй, соглашусь с тобой: те создания, что окружают нас, людей, лишены стремления и способности к познанию мира, а следовательно — и разума. Но вот что касается Провидения, воли Творца в нашем мире… — Герон с сомнением покачал головой.


Филон посмотрел на старого друга с сожалением, с каким праведники взирают на грешников.


— Разве ты станешь отрицать, что всем частям нашего мира присуща благоустроенность и мудрость? Растения произрастают на пропитание животным, животные живут на пропитание и в помощь нам, людям, а мы строим прекрасные полисы, да и вообще все человеческое сообщество, за исключением земель варваров, управляется продуманно и разумно! Таким образом, наш мир является гармоническим, тесно связанным в свои