"Не в тему" (отрывки из романа)

Обновлено: 29 окт. 2021 г.

Глава 7 (начало)


Римская Империя, Египет, город Александрия


Годы 64—65 AD (от Рождества Христова, согласно Юлианскому календарю)

Годы DCCCXVII — DCCCXVIII (817—818 a.u.c.) (от основания Рима, согласно римскому календарю)

Годы 3824 — 3825 (от сотворения мира, согласно еврейскому календарю)

Этим утром Наставник Филон, поднявшийся на кафедру, выглядел особенно торжественно. Над его лысеющей головой хлопал на утреннем ветру тент из белой парусины, и еще белее была тога Наставника. И обратился он к сидящим на ступенях амфитеатра юношам торжественно и официально: "Alumni carissimi!"[1], и далее продолжал уже привычно, на койне:

— Господин Главный Смотритель Мусейона поручил мне донести до вас радостное известие! С благословления божественного каезара Неро и властителя нашего небесного Сераписа руководство Мусейона объявляет состязание на замещение должности писца-Хранителя Библиотеки. В прошлом месяце Хранитель Андреас, хорошо вам известный, покинул этот мир, и мы все безмерно сожалеем об этом. Теперь один из вас получает шанс занять его место. Вам известно, сколь почетна, но и ответственна должность писца! Вам придется применить все знания, полученные за время обучения, чтобы сдать экзамен, который будет заключаться в написании трактата. Тема… — тут наставник Филон прищурился и оглядел учеников, — Тема — на ваше усмотрение. Но — вы должны написать текст, который будет не стыдно положить на полку нашей великой Библиотеки, друзья мои! Каждый из вас получит новую скапу — в вашем распоряжении будет 20 листов папируса, а также несколько старых ненужных манускриптов, для написания набросков вашей работы на обратной стороне. Итак, те, кто желает и чувствует себя готовым участвовать в состязании — вы приглашаетесь в комнату господина Главного Смотрителя Мусейона тотчас же после полуденной трапезы, — Филон помолчал, обводя глазами аудиторию, — Пришло время, друзья мои, когда вы в полной мере поймете поучение мудрых: "Non scholae sed vitae discimus"[2]. Желаю удачи!

Из четырнадцати воспитанников Мусейона шестерых сообщение о состязании не заинтересовало совершенно: это были юноши царских кровей, носившие родовое имя Птолемаос, и, хотя власть в Земле Фараонов уже давно не принадлежала этому старинному роду, карьера писца-Хранителя при Мусейоне никак не являлась пределом их мечтаний. Остальные же восемь, и Ясон в их числе, выслушали сообщение с замиранием сердца. Трудиться всю жизнь в любимой Библиотеке, читать и писать манускрипты — что могло быть прекраснее? А для Ясона, сына чужака, это был бы еще и пропуск в элиту Великого Города — ну, если не в саму элиту, то в среду, очень к ней близкую: годовое содержание писца-Хранителя позволило бы ему построить собственный дом, жениться… А теперь, на фоне всего, что происходило в семье Ясона, перспектива получить место писца была подобна ману, который Всевышний посылал сынам Израиля для пропитания в пустыне. Отец сильно изменился, вернувшись из Гелиополя: он стал мрачен, часто раздражался по пустякам, почти не разговаривал с домашними и оживлялся только на собраниях братьев из Единства, на которые брал с собой и Ясона. Там все присутствующие, кроме Йосэфа и Ясона, сидели с белыми повязками на головах — знак члена общины, отцу же и сыну предстоял трехлетний испытательный срок, и не здесь, а в Иудее, в лагере Единства в пустыне. Пока же их принимали на тайных встречах как гостей и единомышленников, но не более. Среди праведников даже Йосэф был на положении юноши, еще не подведенного к Торе: например, он не имел права благословлять трапезу. Но он принимал это как должное, смиряя гордыню, внимал поучениям Зрубавеля и особенно седобородого рабби Менахема. На этих встречах Ясон узнавал много такого, о чем ему не рассказывали ни рабби Александр в хедере, ни наставник Филон в Мусейоне. Расчеты мудрецов ясно говорили, что наступают предсказанные пророками сроки, и Машиах — фактически, сам Яава в образе человека! — должен вот-вот явиться, чтобы, подобно Учителю Моше, повести за собой евреев. Но Ясона смущала та яростная ненависть, с которой братья говорили о тех, кто думал не так, как они. Ясон привык, что философы разных школ сталкиваются в диспутах, спорят друг с другом при помощи трактатов, но для братьев главным аргументом был меч, пожирающий плоть бесчестящих Завет. Себя братья называли — Следующие Пути, и путь этот пугал Ясона: он видел, как изменила отца первая пролитая им кровь. Но подняться против Йосэфа он не мог — да и поднявшись, идти ему было бы некуда. А вот если бы он получил место писца… У него был бы кров и стол в Мусейоне, и тогда… тогда, возможно, отец передумал бы. По правде говоря, Ясон до конца не верил, что Йосэф сможет вот так взять и изменить всю их жизнь, увезти их куда-то далеко. Дом и Родина для Ясона были здесь, в Александрии, и отправиться в путешествие с целью навсегда поселиться в другой стране было бы для него почти то же самое, что переплыть Стикс. Ясон не понимал, почему нельзя читать и толковать свитки здесь, в доме рабби Менахема, как это происходит сегодня, пускай даже отец и велит держать это в секрете… Более того — став писцом, он сможет… он просто сможет переписать для отца таинственный свиток Зрубавеля! И тогда, возможно, жизнь в их маленькой семье снова наладится…

На следующий день Ясон стоял за своим любимым пюпитром в закоулке главного зала Библиотеки — массивная колонна скрывала его от глаз остальных посетителей, а отверстие в куполе давало достаточно рассеянного света, чтобы писать. Перед ним лежали несколько старых потрепанных папирусов — на их обратной стороне можно было, не опасаясь помарок, делать наброски для будущей работы. Чистое, без единой буквы, поле папируса, как всегда, внушало неуверенность. Ясон вспомнил, как ушедший ныне в царство Аида писец Андреас, посмеиваясь в бороду, говорил: если не знаешь, с чего начать, начинай с фразы — "Однажды, в далекой стране, много-много лет назад…" — а потом текст пойдет сочинять сам себя… Старый Андреас был одним из тех, кто знакомил воспитанников Мусейона с премудростями работы в Библиотеке. Был он седой и сгорбленный, ходил, шаркая подошвами сандалий по массивным плитам пола, а зрение его было испорчено многолетним трудом: он плохо видел вдаль, мог не узнать собственного ученика, если только не сталкивался с ним нос к носу, но и маленькие буквы на папирусе тоже расплывались у него перед глазами, и ему приходилось высоко поднимать голову, выписывая строчки своим идеальным почерком. Именно Андреас открывал Ясону секреты работы Хранителя манускриптов. В этом мире, говорил он, многое является не тем, чем кажется на первый взгляд. К примеру, труд писца — даже многие из тех, кто ценит нас, все-таки полагают, что, как говорят моряки, веревка — вервие простое: разве трудно переписать трактат со старого папируса на новый, коли знаешь грамоту? Да и содержать все манускрипты в порядке — невелика сложность, любой пастух умеет счесть своих овец! Но — не все так просто, мой мальчик, не все… Манускрипты, которые мы переписываем — они ведь очень разные. Законы империи, речи каезара, трактаты ученых мужей, где есть не только текст, но и исчисления — все это подлежит неукоснительному воспроизведению, без каких-либо изменений. Но есть и другие манускрипты — те, в которых рассказываются истории. О прошлых временах, о дальних странах, о богах и героях… Вот эти-то тексты требуют к себе особенного отношения. В первую очередь необходимо исправить ошибки: бывает, что тот, кто писал этот папирус до тебя, был невнимателен, или даже нехорошо знал язык, и поэтому нужно привести текст в порядок. А кроме того… порой, читая текст, понимаешь, что ты вовсе не хуже того, кто писал его последним, что и тебе интересна эта тема, и у тебя есть свои собственные мысли! И если ты чувствуешь это — значит, вот он, твой шанс добавить что-то свое в манускрипт и, таким образом, передать это дальше, потомкам! Вот, смотри, — и Андреас раскатал перед Ясоном папирус с не успевшими еще растрепаться краями, — Ты знаешь эту историю, это рассказ об Александросе Мегас, великом муже древности, построившем наш город. Когда много лет назад я переписывал этот манускрипт, история оканчивалась здесь, — Андреас ткнул почерневшим от краски указательным пальцем в одну из строк, — Александрос принес жертву, и внезапно прилетел орел, похитил жертвенные внутренности и унес их далеко, и там бросил на какой-то неведомый алтарь. И найдя это место, обратился Александрос к богу, чье имя было выбито на обелиске — Величайший Серапис, если ты бог вселенной, яви мне это! Затем во сне Александросу явился Серапис — тут-то истории и конец. Но дойдя до этого конца, я почувствовал, что здесь чего-то не хватает, что должно быть что-то еще… И вот, пожалуйста! — и Ясон прочел финальные строки, написанные теми же идеальными, будто летящими, буквами, рукой Андреаса: "Александрос, все еще во сне, воззвал к богу и сказал: Останется ли этот город, сооружаемый в честь моего имени, Александрией или мое имя будет заменено именем какого-нибудь другого царя, открой мне. И вот он видит, что бог, держа его за руку, переносит его на величайшую гору и вопрошает: Александрос, можешь ли ты передвинуть эту гору на другое место? Тому представилось, будто он отвечал: Не могу, владыка. И бог сказал: Так и на место твоего имени не может быть перенесено имя другого царя. И всякими благами возвеличится Александрия, возвеличивая и города, бывшие до нее".

Глядя на читающего Ясона, Андреас довольно улыбался и потирал узкие ладони в несмываемых чернильных пятнах:

— Харон уже ждет меня в своей ладье, и когда он дождется — очень скоро все забудут старого Андреаса, который всю жизнь простоял у пюпитра в этих залах и даже не женился и не завел детей… Но я останусь внутри этих свитков — тут слово, там фраза, а вот здесь, глядишь — и целый рассказ! И знаешь — я думаю, мне будет хорошо здесь, на полках, под чуткими руками новых Хранителей…

— Наставник Андреас, но разве можно изменять и дополнять чужой текст? Разве это не… воровство?!

Андреас устало потер переносицу.

— Боги доверили тебе этот текст — значит, он твой. Если ты сохранил его, спас от гибельного воздействия времени — он твой. И ты вправе оставить в нем частичку себя. Вор уносит драгоценности — ты же, напротив, отдаешь то, что дороже всякого золота. Это — богатство, но не на земле, где моль и ржа истребляют, а воры подкапывают и крадут. Ты делишься своим сокровищем, и где будет оно — там будет и твое сердце… Если тебе повезет и твой текст окажется хорош, его дополнят другие, те, кто придет после тебя. Быть может, со временем даже само имя твое забудут, но пусть тебя это не печалит. Слава земная — что дым от костра, подул ветер времени — и нет ее. Не заботься о ней, заботься о своем тексте, ибо манускрипты не горят…

— А рабби Герон рассказывал мне о пожаре во времена каезара Юлиуса… — сказал Ясон.

Андреас улыбнулся:

— Папирус или пергамент могут сгореть, но идея, в них вложенная — никогда. Она может пропасть на время, но потом обязательно вернется…

Я не забуду тебя, Андреас, думал Ясон, глядя на чистый лист. Если бы у меня только получилось, как у тебя… если бы получилось… Однажды, в далекой стране… Стоп. А что, если… Иудея, наши дни. В Ерушалаим накануне Песаха поднимается рабби, немолодой уже человек, ему… ну, допустим, 33 года. С ним — с десяток учеников. Он проповедует о скором наступлении Царствия Божия, но, чтобы это произошло, нужна не война продолжительностью в сорок лет, а… любовь… любовь всех ко всем… "… и возлюби ближнего как самого себя", — цитировал рабби Менахем Закон Моше и разъяснял: "Ближний — кто это? Это не всякий, кто рядом с тобой, о нет! Ближний — это твой брат в Единстве, еврей, чтящий Закон и следующий пути, ревнующий Торы!". А я говорю вам — нет среди вас ни эллина, ни иудея, ни раба, ни свободного, но все вы творения Всевышнего, равные пред ним — каламос Ясона торопливо заполнял строчками обратную сторону старого папируса, и слева на полях появлялись значки-коды: прямая речь, описание, план сюжета, персонажи… Рабби… как его имя? Неважно, просто рабби, так к нему обращаются все. Он мало говорит о Машиахе, потому что… потому что он и есть Машиах! Он из Дома Давидова, и он — тот самый, Избранник. Но он не является в сонме войск небесных, нет — он простой бедный проповедник. Он чем-то похож на Зрубавеля: он аскет, но в нем нет той пугающей жесткости и ярости. Он знает Тору, как наставник Филон, и он добр и мудр, как рабби Герон… Он родился в… Ясон задумался — из городов Земли Израиля он знал разве что Ерушалаим, и… ну, пускай будет Нацерет. Его родители… и Ясон не без удовольствия записал — Мирьям и Йосэф из дома Давидова, плотник. Родителям будет приятно, подумал он. Теперь вот что: чем рабби может привлечь людей к своим проповедям? Что он должен сделать, чтобы прислушались именно к нему? Ясон невидящим взглядом смотрел на статую Аполлона, частично выступающую из-за колонны. Аполлон стоял к Ясону в профиль, молчал и подсказывать не спешил. Чего люди боятся больше всего? Болезней и смерти. К кому они потянутся, за кем пойдут в первую очередь? За тем, кто избавит их от этого. И не только обещаниями Царствия Божьего в будущем, пусть и недалеком — а сейчас, сегодня. Исцелить страждущего, оживить усопшего… Вот чудеса, которые должен сотворить Машиах в первую очередь! И тут Ясон вспомнил рассказы Шимона и Мати про жрецов египетских.

… тогда говорит расслабленному: встань, возьми постель твою, и иди в дом твой. И он встал, взял постель свою и пошел в дом свой…


… и вот, там был человек, имеющий сухую руку… тогда говорит человеку тому: протяни руку твою. И он протянул, и стала она здорова, как другая…


…и вот, женщина, двенадцать лет страдавшая кровотечением, подойдя сзади, прикоснулась к краю одежды его…


…тогда он коснулся глаз их и сказал: по вере вашей да будет вам. И открылись глаза их…


…и, войдя, говорит им: что смущаетесь и плачете? девица не умерла, но спит. И смеялись над ним. Но он, выслав всех, берет с собою отца и мать девицы и бывших с ним и входит туда, где девица лежала. И, взяв девицу за руку, говорит ей: "талита куми", что значит: девица, тебе говорю, встань. И девица тотчас встала и начала ходить…

Ясон отложил в сторону исписанный лист чернового папируса и взял следующий. Теперь его ученики — как их зовут?.. А что — имена друзей из квартала Дельта вполне подойдут… Братья Андреас и Шимон Бар-Йона; Маттитьяу Леви, их лучший друг и сосед; и еще один Шимон… как же его прозвище… забыл, неважно… да, и приятель его Тома; Йаков Бен-Заведи и брат его Йоханнан; еще один Йаков и брат его Юда бен-Йаков, по прозвищу Фаддей… А еще Филипп с соседней улицы, который рассказывал, что его прадед жил в Галилее в деревушке Бейт-Цайда… так и назову его — Филипп из Бейт-Цайда… Ну и Бар-Толмай, конечно, куда без него… Одиннадцать учеников — вполне достаточно.

…Теперь вот что: простые люди в Иудее живут тяжело, чаще всего они просто голодны. Как рабби может привлечь их внимание? Накормить! И это — следующее чудо!

…сколько у вас хлебов? Они же сказали: семь, и немного рыбок. Тогда велел народу возлечь на землю. И, взяв семь хлебов и рыбы, воздал благодарение, преломил и дал ученикам своим, а ученики народу. И ели все и насытились; и набрали оставшихся кусков семь корзин полных, а евших было четыре тысячи человек, кроме женщин и детей…

А еще мужчины любят пить вино — и в Галилее, и в Иудее, да и по всему свету, наверное. Однажды рабби Герон показывал Ясону удивительный механизм — амфору, которая превращает воду в вино. Эту машину Герон сделал для Храма Сераписа. Внутри амфора была разделена на два сосуда, один заполнен вином, другой — водой. Внизу был кран, к которому страждущий подносил кубок. Жрец, наклоняя амфору, незаметно зажимал пальцем одно из отверстий на ручке и, таким образом, регулировал, какая жидкость потечет из крана: вода или вино. При достаточно ловком обращении с амфорой создавалось полное впечатление, будто после произнесения заклинаний чистая вода обратилась в рубиновый хмельной напиток. Рабби Герон рассказывал, что эту амфору он сконструировал много лет назад — вполне возможно, что кто-то из купцов уже доставил ее копию и в Галилею…


…говорит им: наполните сосуды водою. И наполнили их до верха. И говорит им: теперь почерпните и несите к распорядителю пира. И понесли. Когда же распорядитель отведал воды, сделавшейся вином…


С этого дня жизнь Ясона изменилась. Трактат завладел им целиком. Ясону и раньше приходилось сочинять тексты по разным учебным предметам — выступления по риторике, например, и ему был знаком этот азарт охотника, когда ты пробираешься по тропинкам чужих строк в поисках огонька, который приведет тебя к твоей и только твоей мысли, и уже от нее побегут строчки твоего собственного текста… Но этот трактат был непохож на приготовление урока, пусть даже самого интересного. Ясон будто сидел на теплой каменной скамье театрона и смотрел на бесконечное представление, которое разворачивалось даже не на орхестре, где место актерам и хору, а прямо вокруг него, Ясона: по пыльным улицам рыбацких деревушек, разбросанных вдоль берега Генисаретского озера, во влажной духоте, которая не покидала эту долину в летние месяцы ни днем, ни ночью, бродил человек в сандалиях и бедном плаще, окруженный такими же бедно одетыми спутниками, чье имущество умещалось в заплечном мешке, и не было с ними ни коня, ни даже вислоухого ослика, который помог бы им нести поклажу. Они шли и шли, и рабби разговаривал с каждым, кого встречал по пути: с рыбаками, разбирающими сети; с мытарем, путешествующим по казенной надобности под охраной двух хмурых легионеров, не знающих арамейского и потому не понимающих, что этим оборванцам нужно от господина чиновника; с книжником из местной синагоги, который смотрел на рабби недоверчиво из-под косматых бровей и все выспрашивал, какого колена он будет, да откуда его родители… Все свободное время Ясон проводил в Библиотеке, где знакомые Хранители выделили ему уголок на полке в одной из дальних ниш, пока еще полупустой, и там уже скопился целый скриниум черновых папирусов, полностью исписанных Ясоном с обратной, чистой стороны. Но и на занятиях в Мусейоне, и в мастерской Йосэфа среди запаха стружки и клея, и на вечерних тайных встречах Единства, под суровыми взглядами братьев, Ясон продолжал слышать голос галилейского рабби, его учеников и его собеседников, и старался запомнить услышанное, а если была возможность — то даже и записать: стилусом на вощеной дощечке, чернилами на обрывке папируса, который он всегда носил с собой (но это удавалось только в Мусейоне, конечно — Ясон пробовал было писать дома, за обеденным столом, но писать сидя было чудовищно неудобно, а пюпитра в доме Йосэфа, конечно же, не было). Сюжет появлялся сам по себе — Ясону порой казалось, что это не он, а сам галилейский рабби плетет нить событий: вот он пришел в Кану, а вот переплыл на лодке Генисаретское озеро в ночной шторм, а вот уже идет с учениками в далекий Ерушалаим, где с ним должно произойти что-то важное и в то же время очень нехорошее… А однажды Ясону приснился старый Андреас.

Он пришел к нему ночью и сел на угол кровати, и в руках его были черновики Ясона, и Андреас читал их, и темнота не мешала ему — наверное, в том мире, где он пребывал сейчас, его зрение исправилось.

— Неплохо, неплохо, клянусь самой Клио! — бормотал он, а потом взглянул на Ясона, — Вот что, мой мальчик… Ты придумал интересную историю, но ты должен быть осторожен. Я правильно понял, что твой герой — Царь Иудейский? Или, как вы его называете — Помазанник?

— Да, Наставник Андреас, таковы пророчества нашего народа…

Андреас поднял ладонь:

— Хорошо-хорошо, пророчества — это прекрасно, но… Царь у нас может быть только один — каезар Неро, да продлят боги его дни на этой земле. Мне кажется, он бы не очень обрадовался, если бы у евреев в наши дни появился свой собственный царь… Вот что: напиши-ка, что все это происходило во времена царя Хордуса. Пусть все, о чем ты пишешь, будет делом дней давно минувших, преданьем глубокой старины — так оно надежней. И вот еще что… Ты помнишь трактаты Титуса Ливиуса под общим названием "Ab urbe condita"?

Еще бы Ясон не помнил этот фундаментальный труд по истории Рима! Прочесть его от начала до конца у Ясона так и не получилось, но, к счастью, этого и не требовалось — на занятиях в Мусейоне проходили лишь отдельные рассказы из разных периодов.

— Я имею в виду самое начало, рождение Ромулуса и Римеса. Их мать была virgo vestalis, и вся суть здесь в слове virgo.

— Я помню эту легенду, — сказал Ясон, — но Ливиус сам пишет, что Рея Сильвия просто выдумала, что отец ее детей — бог Марс, потому что прегрешенье, виновник которому бог — меньшее бесчестье…

— Если сама Мать Всех Римлян придумала такую штуку, что мешает тебе? — захихикал Андреас, потирая ладони, — Пусть твой герой, твой Помазанник, тоже родится от девственницы, иначе какой же он Сын Божий?

— Но это же неправда, так не бывает!

— А что есть правда, мой мальчик? Правда — это то, во что мы верим, только и всего… Никто из греков никогда не видел Зефса, никто из евреев никогда не видел Яава, но и те, и другие приносят им жертвы в своих храмах… Ты ведь хочешь писать не о том, что бывает на самом деле, а о том, что Бог послал в наш мир своего сына, чтобы спасти всех, а не только ревнителей Торы, ведь так?

— Да…

— Ну тогда и пиши так, чтобы людям нравилось читать то, что ты пишешь, чтобы твой рассказ привлекал их внимание! А одним чудом больше, одним меньше — велика ли разница?..

И Андреас растворился в ночной тьме, но вслед за ним Ясону приснился Зрубавель. Он стоял, грозно нависая над Ясоном, и под его плащом топорщился меч.

— Ты мне с самого начала не понравился, — прошипел он сквозь зубы, — Йосэф-Пантера совершил страшную ошибку, отдав тебя гоям на воспитание, и вот, ты вырос Сыном Тьмы… Как ты посмел своими необрезанными устами говорить о Машиахе?

— Я просто… сочинил рассказ… — пробормотал Ясон.

— Ты прикоснулся к Закону, — прорычал Зрубавель, — А каждый, кто имеет такое намерение, бывает поражен Богом и отступает от своих замыслов. Если бы мне было не плевать на тебя — я посоветовал бы тебе отступить сейчас, пока не поздно. Но мне плевать! — и Зрубавель злобно плюнул на пол и растаял в неверном утреннем свете, пробивавшемся сквозь щели между досками входной двери. Солнце едва взошло, и петух на соседском дворе только-только пробовал голос. Ясон перевернулся на живот и спрятал в ладони лицо, покрытое мелким холодным потом. Несмотря на все страхи, ответил он исчезнувшему призраку, я не могу поступиться замыслом. Не могу…

Вечером того же дня, на собрании Единства, Ясон особенно робел Зрубавеля, будто бы тот действительно знал, что он говорил во сне Ясона. Но Зрубавель был в хорошем настроении и во время трапезы пустился в воспоминания о делах прошлого в Галилее.

— Мы храбро сражались тогда, и во главе наших отрядов стояли Йаков и Шимон, сыновья Юды Галилейского, да будет благословенна его память! Когда мы пришли в Нацерет и выбили оттуда киттим, мы объявили на площади, что все обгречившиеся должны до исхода ближайшего Шаббата совершить обрезание, иначе их постигнет кара Божья. Как только на небе загорелась третья звезда, мы стали хватать каждого, кто был рожден евреем, но выглядел как гой — я-то таких за десять стадий чую, по запаху! Мы проверяли их, и кто был не обрезан — обрезали тут же… по самую шею!

За столом раздался громкий хохот и одобрительные возгласы, а Зрубавель продолжал:

— На следующее же утро у дома рава Маттафии, знатока Торы и ревнителя Закона, стояла очередь из желающих заключить союз с Господом нашим! Да, это были славные времена…

На лице Ясона отразился ужас, и Зрубавель, заметив это, обратился к нему:

— Что, Еошуа, сын Йосэфа-Пантеры, тебе страшно? Ничего, это нормально: храбр не тот, кому не страшно, ибо бесстрашны лишь безумные. Храбр тот, кто умеет победить свой страх! Твой отец победил, победишь и ты! Но для этого ты должен понимать, для чего мы делаем эту грязную работу.

Зрубавель приблизился к нему, пахнув луком и чесноком:

— Слушай меня, юноша, и запоминай. Мы — народ, избранный Всевышним, и наш долг — служить ему, соблюдая Закон. Много опасностей подстерегает нас в этом мире, но самая страшная — это перестать быть самими собой, перестать быть евреями, стать такими, как те, среди кого мы живем — греками, римлянами, всякими другими-прочими… Может статься, что те, кто избрал лучшую долю и обгречился, останутся живы: обретут достаток, расселятся по большой империи, их дети родят своих детей, те — своих… Но их души будут мертвы, и не будет им удела в будущем мире, Всевышний отвергнет их! Так вот, мы должны спасти их — не жизни, но души! Убивая обгречившегося, необрезанного, ты спасаешь его душу для жизни вечной! А может случиться так, что еще раньше, чем явится Машиах с воинством небесным, придет другая сила, что сильнее нас, и мы все падем, и очаги наши будут разорены, и свитки Торы поруганы и сожжены — может быть! Но если нам суждено умереть — мы умрем евреями. Лучше умереть евреем, чем жить гоем, верно? — и он хлопнул Ясона по спине так, что у того загудело в голове, а сидящие за столом вновь взорвались криками, повторяя слова своего вождя — умереть евреем! Умереть евреем!

И Ясон увидел, что его отец, его всегда такой спокойный и добрый отец, сильный и умный человек, который всегда был для Ясона примером во всем — он тоже кричит, исказив лицо — Умереть евреем! — и в глазах его сияет огонь безумия, как и у Зрубавеля, как и у всех, сидящих за столом…

Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду. А я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: "рака", подлежит синедриону; а кто скажет: "безумный", подлежит геенне огненной.

(после значка "цитата"): Не делай другу своему того, что ненавистно тебе самому — в этом вся Тора.

Да, герой истории Ясона был Машиах, но это не был Машиах Зрубавеля, Йосэфа, рабби Менахема и еще многих и многих. От рабби Герона Ясон знал, что законы мира неизменны, и никто не может повернуть их вспять, и он не просто знал это со слов учителя — он сам проводил опыты и вычисления, и мир представал перед ним сложной системой, наподобие механического театрона, но не было в нем места героям и чудесам. И если Ясон, как хозяин текста, мог позволить галилейскому рабби небольшие трюки с лепешками или вином — в конце концов, этот рабби был всего лишь его, Ясона, персонажем, — то во главе небесных воинств тот никак не мог встать, ибо никаких воинств не было. И если и существовала хоть какая-то возможность изменить мир и людей, то сделать это можно было лишь увещеванием и верой в л