"Не в тему" (отрывки из романа)

Глава 2

Государство Израиль, наши дни

Удачно жениться — это очень важно, говорили мне в юности. Предел мечтаний — жениться на иностранке. Ну, или хотя бы на дочке главы какого-нибудь совместного предприятия. Тесть-бизнесмен — это вообще прекрасно, сразу гарантия достойной работы. Но главное — чтобы невеста была еврейка. В этом вопросе варианты и компромиссы исключались. А как же ты с русской девочкой в Израиль уедешь? — изумлялись мамы, бабушки и тетушки. Особо упрямым юношам из хороших, породистых семей, объясняли: ты же не хочешь, чтобы настал день, когда жена обзовет тебя жидом? На это трудно было что-либо возразить, и мы, молодые москвичи времен раннего российского капитализма, подыскивали себе подходящую пару в подходящих местах. А времена те были замечательные: наступила свобода, и многие уехали сразу, быстро и торопливо, на пустое место, будто боясь, что закроется окно возможностей — но оно не закрывалось, а наоборот, жизнь в столице кипела, и вот что интересно: чем больше евреев уезжало, тем активнее бурлила еврейская жизнь: открывались клубы, еврейские школы, курсы иврита… В московском офисе Сохнута постоянно читались различные лекции, приезжали израильтяне и американцы, хабадники[1] и светские, и во всем это была какая-то щекочущая новизна и сознание своей особости: мы — не такие, как все, мы — евреи, и хотя мы живем здесь, в России, но есть у нас своя страна — Израиль, в которой многие из нас еще ни разу не были, но придет день — и непременно, непременно… В такой тусовке можно было быть почти совершенно уверенным, что приглянувшаяся тебе девушка — еврейка, хотя, конечно, случались и обломы: тянулись к нам и чистокровные русские (как ни странно, почти с той же целью — найти себе еврейскую пару и уехать), или, например, девушка могла оказаться вроде бы еврейкой (и по фамилии, и по внешности), но — по отцовской линии… а это никуда не годилось: мы уже были подкованы в израильских законах и знали, что такое еврейство на Святой Земле — не считается, и если хочешь, чтобы у детей в будущем не было проблем — невеста должна быть еврейкой по маме…


Вот так я и встретил Юленьку Боссарт. И вы знаете — мне еще повезло (по крайней мере, по молодости лет я полагал именно так). Еще в те годы я заметил, что в большинстве случаев девушки из хороших, проверенных в смысле происхождения семей, тех, за которых могли поручиться и Софья Абрамовна с Патриарших, и Циля Марковна с Малой Бронной (а эти рекомендации дорогого стоили!) — так вот, чаще всего такие девушки были… как бы это поделикатнее выразиться… в общем, рекомендательницы про них говорили — а какие у нее красивые глаза! Или — а какая она прекрасная хозяйка! И уже из этих слов становилось понятно: девушку вам сватают — страшненькую. И ведь и сватались, и женились, потому что — а куда деваться? Не хватало на всех дщерей Моисеевых с копной непослушных кудрявых волос и пышными персями, с глазами с поволокой и ноги чьи подобны ливанским кедрам… Много позже, уже здесь, в Израиле, в образе лысеющего толстяка, чей личный счет упрямо катился к сороковке, ослеплен я был разнообразием типажей того, что называется "еврейская девушка", и какими же красотками виделись почти все они мне, вышедшему в тираж и не имеющему ни малейших шансов и по причине возраста, и по слабости языка и шаткости эмигрантского положения! Да они и на самом деле были таковыми: любых оттенков кожи, от белого у европеек до шоколадного у эфиопок, с непослушными кудрявыми прическами — здесь прямой волос считается экзотикой, и даже в салонах вместо завивки — распрямление. А эти славянско-семитские типажи — голубоглазые блондинки с точеными фигурками и лицами боттичеллевских мадонн! Смотришь на такую — и что-то сжимается в груди… или внизу живота… или, наоборот, распрямляется… В общем, независимые, открытые, веселые, фигуристые и частенько, не постесняемся отметить, изрядно обнаженные израильские девушки оказались сильным впечатлением для одинокого мужского сердца. Но увы, поезд мой уже ушел, мелькнул красным огоньком последнего вагона вдали, и все, что мне оставалось — это превращать встреченных красавиц в героинь своей незамысловатой прозы. Надеюсь, они на меня не в обиде…


Но вернемся к Юленьке. Как уже было сказано, казалось, что мне повезло — не было нужды специально нахваливать ее глаза или хозяйственные навыки, ибо девушкой она была вполне симпатичной. Имена и отчества ее родителей не оставляли сомнений в правильности выбора: по этим меткам мы всегда опознавали своих, что-то вроде ритуального обнюхивания на собачьей площадке. Мы устраивали друг друга — по крайней мере, к моему гуманитарному образованию и аспиранству в МГУ, что в те годы уже было скорее приметой неудачника, претензий поначалу не возникало (сама-то Юленька тогда училась на мехмате). Я же, по прошествии обязательного периода легкой влюбленности и очарованности предметом, заметил в ней то, что, по своей привычке словесника давать всему и всем морфологические дефиниции, назвал (про себя, разумеется) "бледной немочью" — не в физическом плане, конечно, а в ментальном, что ли… Довольно долгое время мне казалось, что это такая игра на публику, что прикидывается моя Юленька, работает под образ "прелесть, какая глупенькая". А потом, годы спустя, вдруг дошло, как обухом по голове: да нет, не работает, она и вправду такая — дура. "Дура" в данном случае — не оскорбление, а особый психо-социальный тип. Глубоко загнанные внутрь заскорузлые комплексы. Прикрытая выдрессированной вежливостью лютая злоба на всех, почти без исключения, окружающих. Мистическое знание о каких-то схемах поведения, которые прикладываются, как лекало портного, к любой ситуации: уложился в юленькины представления о прекрасном — заходи, пей-гуляй, гостем будешь. Не уложился — извини: вон бог, а вон порог. А как угадать, как? Уж на что я притерся со временем и к ней, и ко всему ее семейству манерному — и то ошибался через два раза на третий и был побиваем камнями, по древнему библейскому обычаю — камнями, конечно, виртуальными: молчанием, губами поджатыми да словами горькими, но ведь падают эти слова на тебя, что те камни…


Впрочем, это понимание пришло потом, а первые годы все было нормально, как у всех молодых пар: общность интересов, походы на выставки, концерты, первые поездки на турецкие курорты… Заводить ребенка нам в голову не приходило — я не считал возможным брать на себя такую ответственность в столь смутные времена, а Юля, к счастью, разделяла мои взгляды на этот вопрос. Примеров вокруг было достаточно: то и дело из нашего круга общения выпадали молодые пары, которые (наконец-то! поздравляем! какие вы счастливые!) рожали и исчезали в пучине хлопот и непомерных расходов, да и говорить с ними было уже особо не о чем — их заботы не интересовали нас, а наши интересы казались им инфантильными и бессмысленными: вот заведете детей, твердили они, тогда узнаете… Тем временем, жить становилось все как-то неуютнее и неуютнее, и вот, наконец, и до нашей семьи добралось извечное еврейское поветрие — ехать, надо ехать! Юлины родители уже несколько лет как жили у Средиземного моря и на ближневосточной пенсии им явно нравилось больше, чем на лужковской, да и квартирка, сдаваемая в Теплом Стане, давала прибавку. Перед отъездом я сходил в последний раз в читальный зал Ленинки, где столько всего было и прочитано, и написано, взял какой-то никчемный журнал и просто сидел, не глядя на страницу, расфокусировав взгляд на зеленом пятне настольной лампы. Потом прошелся по коридорам филфака — с чистой наукой было давно покончено, я уже работал в школе, где со всеми столичными надбавками выходило в конце месяца не так уж плохо, но все вокруг только и говорили — уезжать надо ради детей, ради их будущего… Можно было бы заглянуть к парочке однокурсников, ставших уже преподавателями, но я не стал — хвастаться было нечем. Глупо было влачить существование школьного учителя, когда вокруг торговали нефтью, и собачья будка в поместье на Рублевке была лучше иной квартиры в пятиэтажке, но еще глупее было ехать филологом в эмиграцию. Бородатые интеллигенты на курсах иврита трясли письмами "оттуда" и напористо рассказывали, что еще чуть-чуть — и русский признают третьим государственным языком в Израиле, и в школах его уже начинают преподавать, не говоря уже про кафедры славистики в университетах. А сколько газет на русском выходит — страшное дело! А будет — еще больше! И что интересно — оказалось, не так уж и врали интеллигенты. Русский действительно звучал на каждом углу — государственным его, конечно, никто делать не собирался, но в любой конторе свежий репатриант мог рассчитывать на помощь на понятном ему языке. Газет было и правда навалом. И кто-то встрепанный и потный, сидя в очереди к чиновнику в министерстве абсорбции, клялся, что лично знаком с учителем, преподающим юным туземцам в старших классах великий и могучий язык Пушкина и Гоголя, и зарабатывает этот учитель — тут рассказчик зажмуривался и называл сумму, которая изрядно превосходила репатриантское пособие и была даже выше минимальной зарплаты! И слушатели цокали языками — ишь ты, как ведь повезло устроиться… Яркое средиземноморское солнце слепило глаза, в нос бил запах цветущего жасмина, акация, непохожая на нашу, цвела фиолетовыми облаками, издалека ни дать ни взять — майская сирень! Но попривыкли постепенно глаза, прояснилась картинка — и оказалось, что за прекраснодушные фантазии платить никто не собирается. Выяснилось, что в этом новом для нас мире гуманитарии вообще не особенно в почете, даже местные. Классики современной ивритоязычной литературы преподавали в университетах и тем жили, а все, что касалось Книги — той самой, единственной — было вотчиной людей верующих, там были свои порядки и образование — свое. В общем, ни туда, ни туда за заработками ходить смысла не было. А куда же — было? Из Довлатова мы знали, что в Нью-Йорке самый эмигрантский бизнес — такси. Но вокруг был отнюдь не Нью-Йорк, и знающие люди покрутили пальцем у виска: ты, брат, сначала подтверди обычные водительские права — а это несколько хороших тысяч вынь да положь, потом стаж, потом — лицензия, а это еще круче, чем права… Следующий довлатовский пункт меню — газета. Русская, разумеется. Про издание своей газеты я, конечно же, не думал (так ведь и у классика этот вариант описан не как источник заработка, а как способ удовлетворить свои интеллигентские амбиции на чужбине), а вот влиться в какой-нибудь существующий дружный коллектив и за скромную, но достойную плату жечь глаголом — это казалось хорошей идеей.


Редакция газеты "Наш Израиль", выбранная мной в качестве потенциального пристанища для мятущегося эмигрантского духа, располагалась в одной из обшарпанных тель-авивских высоток. Рядом была дверь адвокатской конторы, напротив — косметический кабинет. Главный редактор сидел в общей комнате, за гипсовой перегородкой, на вид ему было за шестьдесят, у него были седые усы и печальные глаза много повидавшего человека. (Потом я узнал, что Ефим Москович был фигурой легендарной, широко известным в узких кругах человеком: сионист-отказник, зэк со стажем, в Израиле с середины семидесятых, автор нашумевшего романа "Запретная полоса", о котором сам Солженицын сказал пару добрых слов). Редактор улыбнулся мне одними губами и огорошил вопросом:


— Скажите, вы еврей?


Я вздрогнул. Дело в том, что в московской жизни мне этот вопрос не задавали ни разу. И соплеменники, и записные юдофобы распознавали во мне аида без слов: по имени Борис, а во взрослой жизни — и по отчеству "Львович", по глазам, по форме носа… не знаю, может, просто по запаху неуловимых флюидов? Но распознавали, и не было нужды в вопросах. Не маскировала даже фамилия — видимо, напрасно дед, юноша из штетла[2], поступая в Красную Армию, записался вместо Ор-Лев (Свет Сердца) — Орловым. На Святой же Земле это интересовало многих, и всегда — русскоязычных.


— Да, конечно, — ответил я (вот было бы интересно ответить — нет, да еще и православненько эдак оскорбиться — мол, как вы могли подумать?! — но речь шла о работе, и мне не хотелось нарываться с порога).


— Это хорошо, — потеплел Москович, — нам как раз нужен ведущий рубрики "Заметки по еврейской истории" — уверен, вы справитесь…


— Скажите, а сколько у вас получает журналист на полную ставку? — я решил отбросить интеллигентские комплексы — в мире капитала о деньгах говорить не стыдно.


— Ставку? — брови Московича поднялись, — Так вы работу ищете?


Нет, блин, я так, погулять вышел, зло подумал я, но снова промолчал — уж больно странным было это удивление на лице потенциального работодателя. Но Ефим уже разобрался в ситуации.


— Видите ли, Борис, — мягко сказал он, — бюджет у газеты очень ограниченный, зарплату мы платим буквально нескольким сотрудникам. Большинство наших авторов сотрудничают с изданием на общественных началах. Конечно, если есть такая возможность, мы стараемся поощрять, но… Я думаю, у вас получится вести рубрику, писать еженедельный обзор, но вряд ли это может быть вашей основной работой…


— И сколько же вы платите за, допустим, обзор?


— Ну, — замялся Москович, посмотрел в какие-то бумаги, лежащие слоями на столе, и назвал ничтожную сумму, — Но вы не думайте, это ведь только поначалу… Осмотритесь, познакомитесь с людьми, со страной, да и вас узнают… Знаете, на иврите есть такое выражение — “просунуть ногу в дверь”? Это очень важно — начать, вложиться в свое будущее…


Я поблагодарил Ефима и ушел, стараясь не показывать своего разочарования. Надо ли говорить, что еще несколько подобных встреч в подобных же местах закончились точно так же?! Суммы вознаграждения, называемые редакторами, даже в переводе на рубли выглядели смешно, а я уже мог мысленно конвертировать их в продукты из ближайшего супермаркета, и получалась уж совсем какая-то жалкая кучка… И жизнь привела меня туда, куда многих и многих эмигрантов — в контору под названием "Рабсила". То есть, название у этой конкретной конторы было каким-то другим — но это было совершенно неважно, все они были одинаковые и занимались посредничеством на рынке неквалифицированного труда, а "Рабсила" — это было что-то вроде клейма: мол, от "Рабсилы" работаю — и всем про тебя все ясно. Нужна, допустим, супермаркету уборщица — но ведь не на восемь же часов в день? Тут прибрать, там подмести, ну и в конце дня все вылизать, понятное дело… Вот и заказывает супер у "Рабсилы" человечка — на частичную ставку. И платит — конторе, а уж та — работнику. Магазин при этой системе вообще на таких работников внимания не обращает: главное, чтоб пахали. А контора — та платит установленный законом минимум и ни шекелем больше. И очень быстро я понял, что при таком раскладе нет смысла стараться работать лучше, чтобы заработать больше — не заплатят ведь все равно. Рухнула еще одна иллюзия, воспитанная западными фильмами, которые мы жадно смотрели в молодости: типа, старайся — и большой босс однажды похлопает тебя по потной спине со словами: вот тот парень, который нам нужен! Поднимем-ка ему зарплату, продвинем-ка его по службе! Увы, увы — босс, действительно, мог похлопать и даже похвалить, но на зарплате это не отражалось. И настал в моей жизни новый период — я ходил на работу только и исключительно для заработка, питая к ней как таковой глубочайшее отвращение, то и дело поглядывая на часы — сколько там осталось до конца смены? Неудивительно, что как раз тогда я и начал писать прозу.

[1] ХАБАД –религиозное течение в иудаизме [2] штетл - маленький еврейский городок в черте оседлости (идиш).

10 просмотров0 комментариев

Недавние посты

Смотреть все

А дела таковы, что закаты сменяют восходы, Стаи рвутся на юг и обратно - на Север - летят. Можно осень с весной Обручить, отменив переходы, Будет вечный полет - Если птицы того захотят. А дела таковы,