"Не в тему", отрывки из романа.

Глава 1


Государство Израиль, наши дни

Меня зовут Борис Орлов, мне 42 года, и моя жизнь совершенно разрушена. Я сижу в опустевшей комнате, где из мебели остались лишь продавленный диван, принесенный несколько лет назад с помойки, и обшарпанный журнальный столик. И да, у входной двери, на полу — там, где я их и оставил — стоят две стопки новеньких, пахнущих типографской краской книг. Это мой роман. Именно он и разрушил мою жизнь, но, как оказалось, совершенно напрасно: он никому не нужен. Точно так же, как и его автор.


Я смотрю издалека на светлую обложку с незатейливым дизайном (затейливый обошелся бы намного дороже), на три слова названия романа: "Ясон, сын плотника". Я закрываю глаза и вспоминаю тот день, когда начал его писать. Вернее, я помню не сам день, а тот момент, когда картинка, вдруг появившаяся передо мной, запросилась на бумагу. Даже не картинка, нет — целый фильм: йодистый запах моря, скрип натруженного дерева мачты, хлопанье грубого холста паруса, мелкие соленые брызги в лицо… И я снова погружаюсь в ту, вторую, жизнь, которой живу последние пару лет…



Римская империя, Египет, город Александрия

Год 50 AD (от Рождества Христова, согласно Юлианскому календарю)

Год DCCCIII (803) a.u.c. (от основания Рима, согласно римскому календарю)

Год 3810 (от сотворения мира, согласно еврейскому календарю)


Небольшой караван из четырех судов медленно входил в гавань, оставляя по правому борту громаду Фаросского маяка. Белоснежный храм Исиды сверкал на солнце своими колоннами на крутом взлобье острова, но Йосэф не смотрел на него — его взгляд был устремлен вдаль, туда, где на расстоянии двадцати примерно стадий от ныряющего в волнах носа их корабля, из-за леса мачт и парусов Малого порта вставал Великий Город: многоэтажные каменные дома с плоскими или двускатными крышами, крытыми красно-коричневой черепицей, колоннады дворцов и храмов, зеленые облака садов, и над всем этим великолепием — взмывшие в небо четырехгранные стрелы египетских обелисков с парящими крылатыми статуями наверху… Только сейчас, глядя на приближающуюся Александрию, Йосэф поверил до конца в то, что она существует, и что все, что рассказывали ему купцы, чьи суда он ремонтировал в Яффском порту — правда. Правдой оказался маяк на входе в гавань — высоты невероятной, много выше, чем даже Храм в Ерушалаиме, куда Йосэф ходил каждый Песах, где бы ни застал его месяц нисан. Правдой оказались царские дворцы — а эти великолепные здания были, несомненно, дворцами — и даже они были больше все того же Храма. И правдой оказался огромный, несмотря на свое название, Малый порт Александрии, конечная цель их путешествия.


Матросы уже швартовали корабли каравана, пришедшего от берегов Иудеи — три из них были доверху загружены товаром, четвертый же — только наполовину. Оставшееся место (а было его немного) занимали три семьи: эмигранты, беженцы из захолустной провинции Империи, которым хватило решимости и скудных средств перебраться в Великий Город, чтобы начать в нем новую жизнь. Приезжие с помощью матросов вытаскивали на мокрые камни пристани пожитки и детей — в двух семьях было по трое малышей, и только жена Йосэфа, Мирьям, прижимала к груди самое дорогое, что у них было — годовалого Еошуа. Подбежавшие грузчики быстро освобождали корабли от тюков с товарами — жизнь в порту кипела, время стоянки у пристани было ограничено, на рейде ожидали своей очереди другие караваны. На какое-то время про приезжих забыли, и они столпились вокруг своих узлов, прижимая к себе детей и изредка переговариваясь по-арамейски. Отвыкнув от твердой земли под ногами, они слегка покачивались, даже стоя на месте. Бледные лица тех, кого все эти долгие дни путешествия мучила морская болезнь, постепенно приобретали нормальный цвет. На них никто не обращал внимания, кроме небольшой толпы портовых зевак, каких было всегда полно и в Яффо, и в Азе, и в Аскалоне — во всех портах Иудеи, где приходилось работать Йосэфу, только здесь все говорили по-гречески. Йосэф немного знал этот язык, но сейчас он разобрал только слова "ксенос" (чужак) и "эбрео" (еврей).


Наконец к ним подошел портовый служащий в чистой тунике, сказал что-то на койне, поманил за собой, и вскоре все три семьи из Иудеи выстроились в небольшую очередь к столу таможенного чиновника, стоявшему под навесом. Перед чиновником лежали свитки, коробочки с каламосами, стояли деревянные баночки с разноцветными чернилами. Узнав, откуда прибыли беженцы, чиновник заговорил с ними на койне, иногда вставляя арамейские слова.


— Кфар-Нахум? — переспросил он Йосефа, ответившего на вопрос о месте проживания, — Не слышал. Ке-фар-но-кон — так и запишем, так понятнее. Следующий!


Зарегистрировав приезжих, чиновник быстро нацарапал каламосом несколько слов на обрывке папируса, с силой вдавил в него перстень-печать с мизинца левой руки (на каждой руке у чиновника красовалось по три печатки — видимо, для документов разного характера и разной степени важности), затем жестом подозвал к себе Йосэфа.


— Отдашь это помощнику этнарха, он скоро прибудет, пока же ждите здесь. Добро пожаловать в Александрию! — таможенник, видимо, решил, что в этой группе Йосэф является старшим, поскольку в бороде у того уже заметно пробивалась седина. Между тем, Йосэфу было всего 28 лет — возраст, конечно, уже не юношеский, но все еще изрядно отдаленный от старости.


Наконец приезжие услышали первую за все утро фразу на родном языке: "Шалом, друзья!" — так обратился к ним помощник этнарха (главы еврейской общины города), полноватый юноша по имени Доситеос, с хорошим еврейским лицом и шапкой курчавых черных волос на голове. Он бегло говорил на правильном арамейском, но с заметным акцентом, и порой в его речи мелькали греческие слова. Доситеос сообщил, что на выходе из порта ждет повозка, которая отвезет их в гостевой дом при Большой синагоге, где они смогут разместиться на первое время и отдохнуть. Завтра, после утренней молитвы, этнарх с удовольствием побеседует со всеми тремя мужчинами, послушает новости из Эрец-Исраэль и расскажет им про жизнь в Александрии.


Крытая повозка, вместившая все три семьи и их вещи, резво катилась на восток, в сторону Ворот Солнца, туда, где находился еврейский квартал города. Покрытие дороги было на удивление гладким, и повозку почти не трясло, ехать было чрезвычайно удобно. Дети уже устали и хныкали, расплакался и младенец Еошуа, и Мирьям кормила его, прикрыв грудь куском легкой ткани. Йосэф придерживал ее за талию, другой рукой держась за край повозки и глядя в проем, в котором убегала назад солнечная улица Великого Города (потом Йосэф узнает, что у нее есть название — Канопик): широкая, словно поле, обрамленная тротуарами, по которым торопливо шли люди в разных одеждах и даже разного цвета кожи, будто весь город был огромным портом, где чужестранцев с их удивительной внешностью и непонятными языками больше, чем привычных глазу и уху жителей страны. Здесь, в Александрии, все было как-то не так. Йосэф навсегда запомнил эту яркую картинку: вид главной улицы из повозки, едущей из Малого порта, первую картинку его новой жизни. Его самого и его маленькой, оставшейся без родни и друзей, семьи. "Шма, Исраэль"[1], — шептал про себя Йосэф. Адонай[2] простит ему, что он спустился в Мицраим[3]. Это небольшая цена за то, что они смогли убежать от очередной войны и остались в живых. Все будет хорошо. Амэн.


[1] "Шма, Исраэль"- "Слушай, Израиль" – начальные слова молитвы (ивр.) [2] Адонай - Господь мой (иносказательное именование Бога в иудаизме) (ивр.) [3] Мицраим - Египет (ивр.)

6 просмотров0 комментариев

Недавние посты

Смотреть все

А дела таковы, что закаты сменяют восходы, Стаи рвутся на юг и обратно - на Север - летят. Можно осень с весной Обручить, отменив переходы, Будет вечный полет - Если птицы того захотят. А дела таковы,