Любовь Розенфельд (1938 - 2018)

Обновлено: 14 апр. 2019 г.


Биография:

Любовь Розенфельд родилась в Киеве 17 декабря 1938 г. 1941-1944 - годы провела в эвакуации на Урале, в Пермской области. Благодаря чему, мама, бабушка, брат и маленькая Люба, остались живы. В 1944 семья вернулась домой, в освобождённый Киев. Отец погиб на фронте в сорок четвёртом, а его близкие – мама, сёстры, племянники были расстреляны в Бабьем Яру. 1946-1956 годы учёбы в школе. 1961-1963 – музыкальная школа для взрослых и учёба на заочном отделении Ярославского педагогического института. Работала музыкальным работником в детском саду. А затем в течение 24 лет была педагогом-воспитателем в Киевской железнодорожной больнице, в детском отделении. В 1999, после смерти мамы, репатриация в Израиль, в Ашкелон, где Любовь Михайловну ждали сын и брат. Первая книга Любови Розенфельд была издана в Херсоне. Называется эта книга прозы «Полифония памяти». Вторая книга писательницы была издана с помощью комиссии творческих работников в Иерусалиме - «Без тормозов». Всего издано 16 книг Л.Розенфельд. Среди них - «Письма с фронта моего отца», позже вошедшая в трёхтомник Московского издательства «Сохрани свои письма». Любовь Розенфельд - номинант 2012-2013 г. на премию «Писатель года» в Москве. Член Союза русскоязычных писателей Израиля.


Страницы Любы в Интернете: http://www.stihi.ru/avtor/liubov1 http://www.proza.ru/avtor/koham

Любовь Розенфельд жила в Ашкелоне, регулярно печаталась в литературном приложении «Секрет», на ашкелонских русскоязычных сайтах.

Домовой

– Как вы думаете? – спросила бывшая соседка, которая недавно переехала в другой район. Она интеллигентная, худенькая женщина, любящая золотые украшения, кулоны, цепочки, кольца, бывшая учительница, была и завучем школы. – Так знаете, что у меня было когда-то, – продолжала она, – сплю я ночью, вдруг что-то падает мне на грудь, я рукой отшвырнула, а оно меховое какое-то, тяжёлое, просто и сейчас чувствую этот мех в руке. Я кому рассказываю, все говорят, что это был домовой. Я смотрю на неё квадратными глазами: – Какой домовой? Вы в эту чепуху верите? – А что же это было? – с полным наивом спрашивает она… Я только рот открыла, а что ответить, не знаю. Ей просто невозможно ничего объяснить… И чему она может детей научить, думаю…

Слыхали львы…

Знаю, конечно, что в классическом дуэте иначе: «Слыхали ль вы?» Но тут такое, что только львам и слушать… В восемь утра звонит телефон: – Алло! Чего ж ты за затычками не приходишь? Тебе ж маленькие нужны. – Ты имеешь в виду прокладки? – Ну да, мне всё приносят и приносят, а мне не нужны. – Так сказала бы, что не нужны. – Зачем? Это ж без денег. Представляешь, врачиха моя вчера пришла и какого-то мужика приволокла с собой, он вроде профессор по сердцу, как его? Не помню. Ну, говорят оба, что мне надо что-то вшивать, а делать операцию не могут, потому что у меня болячки по всему телу. А как же без болячек? Они у меня давно… Вот у меня и сын, и невестка заболели. – А чем заболели? – Ну, чем? Кашляют, сопли, всё вместе. А что делать, если негры к нам прорываются, их не пускают, а они всё равно здесь. А они же с обезьянами спят. Я по телевизору видела. Один спал с шестнадцатью обезьянами. Как их? С гориллами, кажется. В сарае у него их полно было. А какая зараза идёт от них! Представляешь… Так ты придёшь? Я нашла, отложила маленькие. – Когда солнце сядет, постараюсь прийти.

Как я заработала картину

Я тогда старшеклассницей была, зашла в музыкальную редакцию на радио, где работала мама. Смотрю, на стене висит картина вниз головой. Я говорю людям, что у вас, мол, картина висит вниз головой. Что тут поднялось! Народ вскочил с мест, все в ладоши хлопают, кто-то уже вскарабкался на стул, снимает картину, вскоре её упаковывают и вручают мне. – Понимаешь, мы выиграли её в «Художественную лотерею» (тогда многих «добровольно» подписывали на участие во всяких лотереях), висит картина, и никто не видит, что она вниз головой висит. Так что ты заработала картину. Она тебе нравится? – Очень, – говорю, – и, счастливая, иду домой с картиной. Дома прочитала – автор Юхно. Довольно известный художник. Это осенний этюд: сквозь начинающее желтеть и опадать дерево проглядывает голубизна Днепра. Я любила этот этюд, но пришлось потом расстаться с ним…

Катенька приехала

Это было очень давно. Конечно, я хотела бы, чтобы она ещё разок приехала ко мне, так как я в Киев ехать не хочу, ну, никак. Но страшно её приглашать. До сих пор с ужасом вспоминаю наш с ней поход к морю. У нас неспокойный пляж, нет волнореза, иногда просто по-настоящему штормит. Но моей быстрой внучке всё нипочём. Она рвётся в глубину, волна её захлёстывает, а я совершенно беспомощная. Кричу: – Катенька, я же не смогу тебя спасти, если ты будешь тонуть. Не рвись в глубину. Катенька! – Бабушка, – на бегу откликнулась она, – я и не думаю тонуть! И вот она вышла из воды: – А ты знаешь человека, который специально думает тонуть? Но ей некогда выслушивать мои доводы, и Катя мчится вдоль берега моря. «Ну, пусть побегает, – думаю, – пусть выпустит пар!» Она бежит в своём красном купальнике, её фигурка становится всё меньше, я уже сильно отстаю, бегу, но не могу догнать. Вскоре красный купальник превращается в точку, а она всё бежит… Когда я наконец увидела её, остановившуюся на центральном пляже, опять выговариваю: – Я же волнуюсь, я не могла тебя догнать. А вдруг ты потерялась бы?! – Что ты, бабушка, зачем мне теряться? И как её приглашать к себе? Она вряд ли стала другой, она же моя внучка. Подождём ещё немного, будет и с парашютом прыгать…

Первый дождь

Проснулась в 6 утра, на этот раз от непривычного шума. Неужели? Нет, в самом деле – дождь. Первый дождь. Выскочила на балкон в ночной рубашке – светятся фонари, ездят машины, автобусы, радуется моя ветка помидорная, выросшая случайно в большом горшке. Там уже несколько крохотных помидорчиков висит… В спальне, как всегда в это время, здоровается со мной скворушка- чи-чи-чи и он не боится дождя, радуется. Не выдержала, пошла в спальню к сыну, разбудила, затормошила: «Дождь!» А он спросонок: "Помоет мне машину…".



Публикации в Альманахе "ЮГ"


2013г.

УЛЕТАЛА НЕ КУДА, А ОТКУДА…

Летела как-то странно, через Москву. К поезду меня провожали: бывший муж, старший сын, множество друзей. Мой прежний начальник подарил малахитовые бусы. Подруга «Зайчик» (Ирина Никитична Щедрова) – подарила красивый янтарный кулон на металлической тёмной цепочке, потом спохватилась, забежала в вагон в последнюю минуту, сунула мне в руку большую плитку шоколада…

Я, казалось, ни о чём не думала, только звучали в голове строки, песня, хор:

«Чути кру-кру-кру…

В чужині умру…

Заки море перелечу,

Крилоньки зітру…»

Я стала вспоминать начало песни.

«Чуєш, брате мій, товаришу мій…

Відлітаюсь сірим шнуром журавлі у вирій…

Чути кру-кру-кру…»

Подумала сейчас , что нужно бы перевести на русский язык слова песни, хоть этот фрагмент:

Слышу: кру-кру-кру…

На чужбине я умру...

Пока море перелетим,

Крылья я сотру…

Кру-кру-кру. (приблизительно, конечно, перевела, на ходу).

Слышишь, брат ты мой, товарищ ты мой,

Пролетают серым клином журавли над тобой…

Слышу кру-кру-кру…

Да. Так и было. В Москве выпили немного крови, не выпустив вместе со мной несколько любимых картин. В Киеве Министерство культуры выдало мне справку, разрешающую вывоз этих картин… «Но, вы же в Москве. Тут нужно брать другие справки».

Вот я и запаниковала, картины пришлось оставить у друзей, провожавших меня в Москве, потом старший сын привёз их мне, пробил в стенах много дырочек, приговаривая при этом, что «квартира у тебя уже, как сыр». Спустя какое-то время я заказала к картинам рамки…

Летели мы в аплодисменты в самолёте, в солнце, запахи цитрусовых, потом нас, прилетевших пассажиров, быстро оформили, повезли, куда нам нужно, автобусом. Я поехала к брату… Там уже был мой младший сын. Всё бы хорошо, осматривались на первых порах, вдруг на третий день «чудная» жена моего брата стала складывать в сумку мои вещи.

«Мама, чего ты их выгоняешь?» – спросил племянник.

«Не выдумывай», – ответила она.

Но я намёк поняла, стали срочно искать съёмное жильё. Нашли такую приятную квартирку для двоих – небольшой салон, спаленка и отгороженная в салоне мини-кухня. Мебель уже купили. В первую ночь мы спали сном праведников, соскучились друг по другу. Утром сын сказал мне с удивлением: «Как будто всегда тут жили…»

Газ ещё не был подключен, но уже куплена микроволновка. Я рано вышла на улицу, взяла три картофелины, лежащие на баке с отходами зелени. Сварила картошку сыну для начала… (своё удивление и недоумение запомнила навсегда – не приходилось раньше видеть такие «отходы», а уж пользоваться ими – тем более). Потом уже открылись магазины, я поменяла деньги, стала покупать продукты, начались поиски работы…

Сын сразу же сказал, что стоит ему начать работать не по специальности, так уже и останется. Хотя бы приближённую к его профессии работу нужно искать. (А он профессиональный звукорежиссёр, музыкант)... Но ведь и анекдот есть, что если с самолёта в Израиле сходит парень без скрипки, значит, он пианист.

Я же ехала «не куда», а именно «откуда», не за колбасой, а от страшного киевского антисемитизма. Не приснилась мне надпись на асфальте аршинными буквами белой масляной краской «Не продавайте жидам Україну». И маме моей в солидном возрасте посмели сказать: «Сара! Уезжай в свой Израиль!». Растерявшись, мама только и смогла сказать, что она не Сара… Это вдова, муж которой, как и вся его семья, – братья, сестра, мать, племянники, невестки погибли на войне и в Бабьем Яру…

Сын нашёл работу сравнительно быстро в Иерусалиме. Он был продавцом-консультантом по продаже музыкальных инструментов. Начались к тому времени теракты в Гило, недалеко от их магазина. Он пережил девять терактов, а однажды во время трансляции по телевизору одного из взрывов в Иерусалиме, я увидела его, он крутился недалеко от места событий. Кстати, он хорошо написал об этом… Если объём позволит, я скачаю эти небольшие его заметки о пережитом… Какой объём. Я ведь совсем коротко пишу, как и сын…

А я поначалу мыла полы в овощном магазине. Купила себе пишущую машинку, так как свою оставила в Киеве внучке. А о компьютере и не думала в 2000 году, не владела им раньше. Стала перепечатывать то, что мне выслала ко дню рождения подруга, которая попросила меня оставить ей мои рукописи перед отъездом… Она же оплатила печать самодельной книги с моими стихами, а прозу настоятельно требовала: «печатать», и выслала мне папку. Вот я и сидела иногда за машинкой. Потом вышла первая книжечка, издали её мне в Херсоне по рекомендации новой приятельницы в Ашкелоне. Там же издали мне и первый сборник стихов (в основном, старых). И пошло…

Сын нашёл бросовый компьютер, объяснил мне главное: «Ты его не бойся! Он же общается с тобой. Спрашивай, он ответит». С тех пор, как я приехала, прошло почти 12 лет. Иногда убирала в квартирах, подменяла знакомых, убирая в парадном девятиэтажного дома, гуляла с инвалидом-колясочником в «Доме престарелых», возилась с довольно вредной, избалованной девочкой – гуляла с ней, учила рисовать, будила, отводила в детский сад. Короче, занимала ребёнка с тяжёлыми упущениями в воспитании… Не так давно «дворничала» и ухаживала за посадками в нашем дворе…

Книги, примерно по 200 страниц каждая, выпускала регулярно за свой счёт, кроме первой «Без тормозов», которую оплатила комиссия творческих работников в Иерусалиме как вновь прибывшей в страну и получившей высший аттестационный бал… И только две книжки мне выпустило настоящее издательство, а потом я научилась сама себя обслуживать, оставалось только оплатить работу типографии: тиражирование (самый крохотный тираж) и переплёт.

Год назад выпустила книжечку писем отца с фронта…

Что меня радует? Встречи с детьми, у меня сразу же поднимается настроение, когда я вижу детей, и они отвечают мне взаимностью, так как чувствуют, кто их любит. Море радует, но не всегда удаётся совместить какую-то работу с кухней и с пребыванием на море. Ведь я покупаю продукты, готовлю обеды, разумеется, всё остальное по дому делаю одна. Сын работает в другом городе, а дорога трудная, машины он очень быстро уничтожает, так как покупает их со вторых-третьих рук.

Что ещё? Радует общение с людьми, хотя найти единомышленников нелегко. Но друзьями обзавелась. Часто это больные люди, которым нужна помощь и мой позитивный настрой. Посещаю литературный семинар в Ашкелоне, изредка и я что-то там читаю. Публикуюсь в периодической печати. В еженедельнике «Секрет» печатают мои короткие рассказы постоянно на протяжении последних трёх с половиной лет. Публикуюсь в альманахе «Хронометр», «Юг», иногда в России. Одну из книг выпустила на украинском языке.

2014г.

ПОЗДНИЕ БРАКИ

(или «Аллё, мужики!»)

И не думал, не гадал, а попался в сети. Нет, в самом деле, куда мне было лезть в мои годы. Шестьдесят лет – как будто не так уж и много, умирать не собирался, но ведь как-то жил, устроился. Вдовец – дурацкое слово. Да, жена умерла десять лет тому назад. Болезни, капризы, боль, отчаяние, надежда… пелёнки, подстилки, бессонные ночи. Я всё прошёл, всё позади. Детей-спиногрызов бог не дал. И ладно. Живи себе! Так нет, влез в новое дело.

Сначала показалось, что не может быть ничего плохого, дамочка достойная, чуть больше пятидесяти, была замужем. Не старая дева, дети в разных краях обитают, мать не беспокоят, даже иногда и помочь могут. Мы тут, «на новой родине», живём неплохо. Грех жаловаться. Да, пособие небольшое, а за что нам больше платить, если всю жизнь прожили ТАМ, работали ТАМ, наживали добро тоже Там, где, кстати, и оставили всё.

Итак, ближе к делу. Познакомились мы на празднике, Новый год отмечали в ресторане по «адаптированным» ценам. Меня пригласили от организации ветеранов, её как хористку. Что сказать? Неплохо провели время. Кормили хорошо, я уже после первой смены блюд не мог ни кусочка проглотить. А хор, состоящий из женщин в роскошных красных бархатных платьях до пола и нескольких мужчин в чёрных костюмах с белой рубашкой, исполнял наши любимые песни. Да, было мило, немного поностальгировал… Кто-то из сидящих за столом мужчин пошёл танцевать. Ах, эти старческие танцы! Конец света!

Я сидел… куда мне танцевать, и так эти «трения двух полов о третий» смотрелись смешно. А тут ко мне подошла наша главная организаторша из ветеранской компании.

– А вы почему не едите?

– Я сыт по горло, куда ещё есть?

– Тогда пошли танцевать, – и тянет меня за руку на площадку в центре.

Я отбиваюсь, как могу, неловко даже, а она покрутила меня немного и вручила даме-хористке со словами:

– Вот вам кавалер. Его просто необходимо немного расшевелить!

Дама как будто смутилась и, пока мы топтались на одном месте, вдруг стала задавать мне вопросы – с кем я пришёл, как мне понравилось угощение и выступление хора. Я из вежливости похвалил и блюда и хор, а потом «отпросился» отойти в сторонку. Там, мол, спокойнее будет поговорить.

Посидели, поговорили, когда праздник закончился, я, конечно, как приличный кавалер проводил её к дому. И пошло… Она стала мне каждый раз попадаться навстречу. Один раз, когда я шёл в магазин, как-то увидел её в аптеке. Зашёл разговор о здоровье. Я получил несколько комплиментов, мол, очень хорошо выгляжу, мне никто не даст шестидесяти лет, за границей в это время старики только жить начинают и прочее. Потом она пригласила меня на обед. Домашний, с борщом, жаркое, пирожки! Такие соблазны, что отказаться было просто невозможно. Наконец, мне популярно объяснили, что снимать жильё вдвоём разумнее, дешевле, выгоднее, объединить два пособия – замечательный выход… А там как получится, так и получится. Захотим, будем дружить, захотим – так жить…

Вот так всё и случилось. Ничего особенного, пособие действительно как-то увеличилось. Ведь нас двое! Квартиру сняли побольше. Порядок она навела идеальный, нужно признать, но, что касается меня, то мне было как-то неуютно с самого начала. Как будто я не у себя, а в гостях. Я ведь целых десять лет налаживал свой быт. Ел, когда хотел, спал, когда приходило моё время, сериалы не смотрел, привык к тишине. А она, моя новая спутница, Софья, всё время старалась, как тогда ей сказала наша организаторша-вдохновительница, «расшевелить меня». И я время от времени думал, что «хорошее дело БРАКОМ не назовут». Но делать нечего. Приспосабливаемся один к другому. Уже почти год живём в новой квартире, я, в конце концов, выбил себе отдельное гнёздышко – кабинет. Даже небольшой телевизор туда занёс со свалки, теперь все покупают телевизоры с плоским экраном, а старые выносят на улицу. И никто их не берёт, милые деточки с удовольствием бьют камнем по экрану. Каждый день вижу то битые телевизоры, то другую технику возле мусорника.

Софья моя, значит, смотрит телевизор, почти все сериалы её интересуют. О том, чтобы не посмотреть продолжение, просто нет речи. А я за собой заметил, что становлюсь каким-то раздражительным. Недавно она вытащила меня к морю. Я туда люблю ходить, но, когда людей на пляже поменьше, у моря мне всегда хочется быть одному. А тут она привела меня к славной такой «площадке обзора», предприимчивый человек открыл здесь небольшое кафе, круглые столики выносят на эту площадку, небольшие креслица рядом. Сиди, пей кофе, потребляй рыбные блюда, если есть настроение. Покуривай, смотри на море и парусник вдали.

На площадке в тот день стояло только два столика, наш и ещё один, где устроилась молодая пара. Смеркалось, ещё немного и солнце коснётся воды…

– Посмотри, какая прелесть! – не выдержала моя красавица.

– Где прелесть? – буркнул я, начиная потихоньку «закипать».

– Ну, ты же видишь, вот-вот солнце сядет.

– Вот ты сама сказала, что я вижу. Для чего же ты мне всегда что-то показываешь?! Я всё вижу, не порть мне, пожалуйста, вечер.

– Вот ты всегда так. Слова ему не скажи!

– Если я всегда так… и ты об этом знаешь, зачем же говоришь постоянно, как будто я без глаз, сам ничего не вижу, не понимаю.

Я встал, ушёл в другой угол площадки, закурил. Молодые заплатили, подойдя к окошку, потом рассмеялись, пошли своей дорогой. А я вдруг закашлялся, выбросил сигарету и возвратился к столику. Уже через плечо увидел, как медленно солнечный диск коснулся воды, как заиграли золотистые блики на воде…

Господи! Сколько я закатов видел в жизни… А теперь мне как-то не по себе.

– Пошли домой, Софа. Сейчас ветер поднимется, ты же простуды боишься.

– Вот ты не любишь, когда тебе что-то говорят, и я не хочу тебя слушать. Какой вдруг ветер! Погода чудесная! Хочешь домой, так и скажи…

Мы рассчитались и пошли к дому. Я молчал и обдумывал своё положение. Может быть, я сам виноват, что привык к одиночеству. Ведь когда она уходит на свой хор, я просто оживаю. Она завела такой строгий режим, что просто поесть стало невозможно. «У меня режим. Определённый ритм. У меня теперь период чеснока. Потом период моркови». Блин!.. Эти периоды сводят меня с ума. Она так озабочена своим здоровьем, так любит себя, что мне тягостно смотреть на всё это. Всё строго Любовь по графику, утром овсянка. А я жарю себе гренки по-холостяцки. Потом она ест авокадо, а я его терпеть не могу, вечером она ест творог, да всё это с изюмом, потому что полезно, нужно заботиться о здоровье, наладить «желудок»…

Ещё её страшная бесцеремонность. Она знает, что вот с этой стороны моё место за столом, но вечно садится именно туда, как будто забыла. Я ухожу в кабинет, присаживаюсь с книжкой, она тут же стучит в дверь: «Ты хотел обедать? Отчего же ты опять спрятался у себя?» Иногда вдруг заберёт мою вещь, какое-то зеркальце, нужное мне, или как будто специально «забудет» закрыть дверь туалета…

Вот так и живу. Бывает, идём куда-то вместе, я заметил, что она как-то странно держит голову, как на сцене, с таким достоинством, гордостью. Это меня уже не смешит, но раздражает ужасно. Может быть, я эгоист, ворчун, зануда, но я не могу видеть этих «гордых» женщин с выражением достоинства на лице. А ещё она как-то странно держит локти, как будто назад, как кузнечик. Это я заметил не только у Софы, бывают ещё такие женщины с локотками назад. Почему? Не знаю. И, наверное, меня больше всего бесит состояние её умилённости, не знаю, как лучше назвать это качество. Она вечно умиляется и улыбается, то увидит ребёнка: «ах, какой хорошенький!» Иногда вдруг умиляется цветущему дереву и обязательно обратит моё внимание на предмет своего умиления…

К примеру, как я уже рассказывал о море: «ах, какая прелесть!» Разве можно так сказать о МОРЕ?! Неужели нет других слов? Как всё странно. И куда мне теперь себя девать… В пансионат не пойду, во-первых, мне рановато, там старики за восемьдесят, во-вторых, и она может за мной увязаться. И к чему было тогда объединяться, если всё равно один путь в пансионат для немощных! Вот и думай, Матвей! Думай! Я уже давно разговариваю мысленно сам с собой. Что-то думается… рассуждаю, отрицаю, утверждаю, какие-то выводы делаю. И всё сам с собой. Есть, правда, во дворе мой приятель Саша, он на пару лет моложе меня. Иногда сидим, играем в нарды, нас окружают болельщики, такие же, как мы, «русские»… и проходит время. Бывает, пьём пиво с сухой рыбкой, как на родине, там, где родились и прожили почти всю жизнь. Я не поправляюсь от пива, да и пью его редко.

– О чём задумался, Мотя? – тормошит меня Сашка.

– Вот о том и задумался, что жизнь постная какая-то стала.

– А ты её маслицем смажь! Твоя-то Софка, говорят, хорошо готовит. Чего тебе ещё?!

– Ну, ты же знаешь – не хлебом единым…

– Знаю. Но у нас ничего больше не осталось. Поел, поспал, поиграл вот в нарды и о”кей! Не дрейфь, Матвей! Мы ещё повоюем! Какие наши годы!

А Софа не любит, когда я с Сашкой во дворе сижу. Она так и норовит выскочить или крикнуть в окно, чтобы поскорее шёл домой. Вроде я ей очень нужен. Короче, мы с Сашкой назло всему свету решили каждый день выпивать потихоньку во дворе. День я бутылку покупаю, день – Сашка. Закуска дешёвая, можно и яблоком загрызть это дело. Хотя, какие тут яблоки – одна видимость. Понюхаешь его – дуб дубом – ничем не пахнут. Опять же сухая рыбка недешёвая штука. Ничего. Выпьешь, и становится веселей. А моя-то Софка: «Вусы? А шикер?» (Что? Пьяница?)». Тут уже мне смешно становится. Она бубнит, а я быстренько к себе в кабинет, на крючок закрылся и кайфую. На старости лет стал пьяницей. И оказалось, совсем неплохая штука. «Шумел камыш» мы с Сашкой не поём, но теперь народ обходит нас, когда мы бражничаем за столом во дворе. Правда, долго пить нам не удастся, весна кончается, в жару – какая водка? Мало того, что бутылка становится тёплой за пять минут, так и в горло ничего не лезет. А пока… мы же «русские», пьём.

Потом станем на рыбалку ходить, Сашка знает озёра, где водится сказочная золотая рыбка. Он мне как-то показывал. Вода там пресная, а рыбка просто красота – есть жалко. Да и на море есть места, он знает, где можно ловить кефаль («бури» по-местному). Вот и будут нам «шаланды, полные кефали». Ништяк. Рано петь отходную!

Когда моя «половина» упрекает, что я, мол, таким не был, я ей говорю: «Каждому своё. Ты поёшь (весь век мы поём!), а я пью». И в самом деле, не может человек просто так жить, есть, спать, смотреть телик, надо человеку своё особое развлекалово. Разве я не прав? Аллё! Мужики?!


2015г.

ЛЯГУШОНОК КЭНДИ

Марк и Эва были прекрасной парой, даже в конторе загса на них сразу же обратили внимания и сотрудники, и гости.

– Вот это пара, я понимаю, приятно смотреть, – сказала главная сваха, как её называли друзья.

– Точно. И парень, и девушка, подобрались, как по заказу, оба стройные, подтянутые, красивые.

Новобрачных тепло поздравили, всё, что полагалось, осуществили. На красивых людей приятно смотреть.

– Интересно, какие же у них детки будут? – спросила одна из сотрудниц.

– А это уж как бог захочет, – отозвалась другая женщина. Всякое бывает. Но вообще-то ты права, интересно. А ведь придут сюда регистрировать ребёнка, когда появится. Живут они близко, другого Загса рядом нет. Свистни, когда придут через девять месяцев.

– Ну, уж так и через девять месяцев – минута в минуту. Бывает всякое. Иногда деток годами ждут.

Работники загса ждали не напрасно, они не забыли эту пару, и случилось так, как и ожидалось, через десять месяцев появились наши герои со свёрточком-девочкой. Месяц ушел на раскачку, пока девочка немного подросла, прошло время регистрации ребёнка.

– А вот и мы. – Сияющий папа нёс на руках драгоценный кулёчек с первенцем.

Тут же сбежались сотрудники, но такая крошка не произвела ни на кого впечатления. Маленькая слишком. Крутилась, хныкала. Ребёнка записали, выдали документ – метрику (свидетельство о рождении). Отец Марк Островский, мать Эвелина Островская, назвали дочь Кларой.

– Не очень модное имя, – обсуждали потом. Простаки. А такие эффектные. Посмотреть бы на эту малышку хоть через пару лет.

– Через пару лет не посмотришь, а вот когда ей паспорт выдавать будем, тогда и увидим красавицу-девицу.

Эва не хотела называть девочку в честь свекрови, матери мужа. «Клара – какое-то каркающее имя», – недоумевала она. Но не ссориться же из-за этого с супругом. Его мама недавно умерла, ну, хочется ему увековечить её память. «Привыкну, конечно, куда я денусь», – рассуждала Эва. Приходили гости, когда девочка окрепла, стала меньше плакать, научилась улыбаться. Гости дарили игрушки, погремушки, Клара тянулась к ярким вещичкам, улыбалась, губки у неё тонкие, трудно было понять, на кого она похожа.

– На лягушонка, – как-то сказала подруга Эвы, когда они вышли с мужем за дверь и сели в лифт. – Не представляю даже, такой красивый Марк, да и Эвка приятная из себя, а эта малышка – настоящий лягушонок.

– Ну, это ты зря, – возразил её муж, она ещё маленькая, посмотришь, какой вырастет.

Росла Клара трудно, была капризной, ревела часто, некрасиво растягивая тонкие губы вокруг огромного рта. Она требовала, если хотела что-то получить, не просила, а именно требовала. С ней было нелегко. И назло всем трудностям родители решили родить ещё одного ребёнка, рассудив, что если Клара будет не одна, она станет другой, поймёт, что есть братик или сестричка, не только ей будут уделять внимание родител