Лавка "Рубинчик И..."

Юрий Садомский


Литературный сценарий полнометражного фильма


Вспыхивает яркий, как молния блик, но сразу становится понятно, что это солнце отразилось в зеркале.

Зеркало большое, оно медленно поворачивается в чьих-то руках, видна часть его облупившейся, потрескавшейся, но, несомненно, стариной рамы.

Поворачивается зеркало и в нём отражается прохладная голубизна неба с кружевными облачками, возникает отражение каменой афишной тумбы с обрывками афиши, трепещущим на ветру, кусок лепного карниза , и, наконец, детское личико ухмыляющееся и чумазое…

Пацан, его хочется назвать именно так, поворачивает зеркало, целясь солнечным зайчиком куда-то, и блик, скользнув по лепному карнизу, по афишной тумбе, ещё по каким-то предметам, которые взгляд не успел схватить, упирается, в затылок человека, который прибивает доску… Человек поворачивает голову, солнечный зайчик скользит па его лицу, по глазам, и видно, что это очень старый человек…

Блик слепит ему глаза, он открывает рот и кричит что-то невнятное, похожее на «Пшё-ё-ёал..!»… Солнечный зайчик испугано метнулся в сторону и осветил доску, которую при бивал старик. И видна надпись на ней: ЛАВКА «РУБИНЧИК И…»…

Крик старика продолжает звучать, следуя за перепуганным солнечным зайчиком, который понёсся к светилу, его пославшему, и оттуда, с безопасной высоты, стал озирать место, где он только что резвился…

И взору его открылась бескрайняя свалка… Скользит солнечный зайчик над множеством покорёженных, разбитых, бессмысленных, а когда-то таких нужных и целесообразных вещей…

И на фоне этой мёртвой, дымящейся пустыни - возникают титры фильма…

Но, вот солнечный зайчик, то-ли оцепенев от изумления, то-ли потому, что кончился его короткий век, стремительно падает вниз, разбивается на сотни искр, освещая последний титр, который мы уже видели на доску: «Лавка Рубинчик И…»

Старик придирчиво рассматривает только что прибитую доску над входом в лачугу, сооружённую из досок тарных ящиков, листов проржавевшего кровельного железа, рекламных щитов и прочего «добра», оказавшегося на свалке. И от этого разнообразия стройматериала жилище старика обрело вызывающий и легкомысленный облик.

Старик разглядывает доску с надписью и что-то бубнит. Кинокамера с любопытством приближается, прислушивается, и становятся различимы слова старика:-

- Конечно!.. Я знаю, что ты на это скажешь, Ривочка… Ты скажешь: - Интересно, Исаак, как бы это понравилось Моне, что думает Лёва… А, что сказала бы Роза знают все. Она бы сказала: - Исаак, ты сумасшедший! Чем ты вздумал торговать?!. И она права наша Роза, она всегда права… Но я бы ей ответил, я бы нашёл, что сказать, я бы сказал так: - Слушай, Роза, когда наступает сумасшедшее время, сумасшедшими становятся все. Посмотри вокруг себя. Что ты видишь? Все спешат… Куда? Ты спрашиваешь – куда? И что ты слышишь в ответ?.. Ничего… - Я никогда, никуда не спешил,.. но теперь пора собираться… - Старик собирает неказистый инструмент и уходит в дом, а из-за обломка афишной тумбы выглядывает пацан, и с криком «мишигине тика-а-ает!..», понёсся и скрылся за кучами мусора…

Старик выходит из дома, подозрительно осматривается и раздражённо прерывает невидимого собеседника:

- Я сам знаю, кода мне нужно собираться. Поэтому я открыл эту торговлю… - он усаживается на ящик – И пожелай мне удачи, Ривочка. И ты Моня, и Лёва, и ты тоже, Роза, пожелай мне удачи… - он трёт руки о колени, удобнее усаживается. -0 А теперь я сяду и подожду первого покупателя…

И тут из-куч мусора, из каких-то щелей, ящиков, остовов сваленных автомобилей появляются люди. Мужчины и женщины, старики и дети. Они вытаскивают из куч мусора всевозможные вещи выброшенную одежду, облупившиеся настенные часы, потрёпанные книги, ущербную посуду и прочие, и прочие. Люди, которых в дальнейшем есть смысл называть словом «хор», эти вещи кидают, ставят, набрасывают на старика… При этом речитативом поют:

- Он нас покидает…

- Надумал исчезнуть…

- Ах, что ж это будет, ай-яй!..

- Жалкий и старый…

- Хитрый, лукавый…

- Оставить нас с носом всегда был горазд.

- Привет на дорожку!..

- Наше Вам с кисточкой!..

- Неужто оставит нас Бог без тебя!..

Примечательно, что старик к этим проявлениям «озорства» хора относится с совершеннейшим спокойствием, поэтому хор отпрянул к исходным позициям……. А старик спокойно оглядев пространство, занятое вновь прибывшими вещами, стал эти вещи перемещать, создавая одному ему ведомый порядок, и продолжая диалог с невидимыми собеседниками;

- Видишь, Ривочка, я всегда говорил; умная торговля, как возделанный сад – приносит хорошие плоды… Но, что я слышу в ответ?.. Я слышу голос Розы, она говорит словами Соломона: - «Лучше таскать камни с умным, чем пить вино с глупцом». А я тебе отвечу, Роза, изречением того же Соломона:- «Иди босыми ногами по терниям и по колючкам, что бы проторить тропу детям твоим, и детям детей твоих»,- И видит Бог и Ривочка, я всегда думал о детях, я учил их заповедям Моисеевым,.. не так ли, Моня?.. Не так ли, Лёва?.. Нет, я хочу услышать ваш голос, не этому ли я вас учил?.. –

Старик говорит довольно тихо, и хор находится от него на почтительном расстоянии. Но то-ли ветер тому причиной, то-ли на свалке все знают про всех, нор немедленно на вопрос старика:

- Учил, отец…

-Конечно, отец…

Старик воспринимает реплики, как само собой разумеющееся, даже не пытаясь увидеть того, кто с ним говорит. Зато кино-камера заинтересованно заскользила взглядом по любопытствующим; бесстрастным, а то и ухмыляющимся лицам хора, пытаясь поймать говорящего, но, увы, безуспешно…

- И после того, как вы ушли, не учил-ли я этому детей ваших?.. /голоса из хора: - Не знаем отец… - и опять глаз камеры не сумел поймать говорящего… - Вот, Ривочка, они не знают!.. Наши дети не знают, что я вдалбливал в головы их чадам… Ривочка, Ты перед Богом и детьми подтвердишь, как я говорил внукам своим6 – Господь призвал к себе ваших отцов, потому, что и ему интересны их советы, а не для того, что бы вы выросли балбесами и босяками!..

Кино-камера, видимо, почувствовала, что хор не остаётся безучастным и заскользила взглядом, ища возможного оппонента. А старик, тем временем, продолжал: -

- И не надо спорить со мной, Роза, не надо ссылаться на Соломона!.. Да, я знаю его слова: « Я вкушал полынь и пробовал мирру, но не нашёл ничего горше бедности и нужды…» - в хоре действительно происходит какое-то оживление, какая-то идея посетила коллективный разум хора и он, перемещаясь и перегруппировываясь, к чему-то готовится… За всем этим кино-камера чутко следит, не забывая поглядывать на старика… - … Но он же, да будет тебе известно, Роза, сказал: - «Если нога твоя оступится и ты упадёшь, это лучше, чем если ты оступишься языком твоим…» - И хватит споров, Роза, тем более, что до меня уже зашёл покупатель. Старик видимо предугадал происходящее. А произошло то, и кино-камера, что хор, вызрев в своём решении, соответственно экипировав одного из своих членов, послал его к старику. Что ж, старик к встрече готов:

- Здравствуйте! Рад нашему знакомству…

Человек из хора с удовольствием включается в диалог:

- Я как-то не припоминаю, что бы нас представляли друг другу…

- А зачем представлять? Мы с Вами в таком возрасте, пусть Вы, конечно, моложе, когда хоть раз не встретиться – не бывает…

- Любопытно… Значит Вы меня знаете?

- Конечно! Интеллигентному человеку не трудно узнать интеллигентного человека, а если он … профессор!...

- Я действительно профессор, но здесь впервые, я в командировке…

- А если я Вам скажу, профессор, - все мы здесь в командировке?..

- Да, Вы, я погляжу, философ…

- Вот!.. Теперь я вижу, Вы меня, таки узнали! Как говорит моя Ривочка;- умные люди всегда найдут друг друга. Вы согласны, коллега?

Профессора устраивает подобное развитие отношений. Он, не без некоторой напыщенности, и с удовольствием провозглашает…

- М-мда… Но я, знаете-ли, не столько философ, я, дорогой мой историк…

Старик оживился. Игра ему понравилась, увлекает его до той степени, когда реальное и условное перестают противоречить друг другу:

- Историк? Прекрасно! Вам сказочно повезло, Вы зашли как нельзя кстати, и это не успело достаться другому…

И профессор увлёкся, перестал чувствовать спиной взгляд хора. Он степенно, даже высокомерно, осматривается…

- Что, Вы имеете в виду?..

- Не надо торопиться. Это не лежит наверху, это не каждому обязательно видеть. Упаси Бог подумать, профессор, что я не уважаю людей. Как назло, я всех уважаю. Вы говорите - так не бывает, а я говорю – бывает, и не спорьте. Я смотрю человеку не в руки, я смотрю ему в глаза. И что я там вижу? Я вижу его интерес. И я предлагаю ему то, что ему интересно. Он радуется, он знает в этом толк, значит он уже не дурак,.. и я его уважаю… Вы меня поняли?

Профессор: - Готов сознатья, я рад нашему знакомству. Остроумный собеседник, знаете-ли, репдкость. Прошу простить, не знаю имени?..

Старик: - Э-э-э, профессор… Вам стало приятно со мной говорит… Но, Вы ещё не знаете, что я хочу Вам предложить. Вы воспитанный человек. Это уже кое-что… Вам даже захотелось моё и имя. Оно у меня есть. Оно Исаак Давидович. Вам не тяжело сказать?

Кино-камере, похоже, надоело наблюдать за диалогом. Она лениво скользнула взглядом в одну сторону, в другую, и, заинтересовавшись бегущим пацаном, стала наблюдать за ним…

Пацан бежит что есть духу. Он сосредоточен, видимо какая-то значительная страсть, или немаловажная цель движут им. Кинокамера с интересом наблюдает. Пацан, на бегу, размахивается и кидает обломок какого-то блюда, то-ли лепной штукатурки. Обломок летит и ударяется о тряпьё, развешанное на верёвке, натянутой между лачугой и обломком старого чугунного столба, свезённого на свалку. И Тут становится видна цель и страсть увлекшие пацана. С развешенного тряпья поднимается ворона, в которую целил пацан… Ворона тяжело поднимается, и кино-камера поднимается вместе с ней, и лениво кружит над лачугой, над, засунувшим палец в рот, пацаном, над степенно беседовавшими стариком и Профессором… И весь диалог кинокамера, хоть краем уха, но слышит:

Профессор: - Напротив… Библейские имена… Приятно произносить.

Старик: - Вот!.. Вам уже два раза приятно. Что остаётся делать мне? Мне остаётся делать приятное себе и дать Вам то, что Вы хотите… - он достаёт потрёпанную книжку. – Но, один вопрос, профессор; у Вас, конечно, есть дети?

- Да…

- И внуки?

- И внуки.

- И Вы их учите, что есть добро, и что нет?..

- Не сомневайтесь…

- Вы мне предлагаете не сомневаться. Хорошо, Не буду. Но, я Вам завидую, Вы всё знаете. Так может Вам не нужна «Повесть об Иосифе и Асенаф», что я держу в руках?.. Когда отец моего отца читал своим детям эту книжку, все начинали плакать, и отец моего отца тогда говорил: - «Что вы кричите, олухи! Не следует пугаться испытаний, посланных Всевышним. Бойтесь собственной дурости в ней грех и погибель»…

Профессор: - Позвольте взглянуть?.. Благодарю!.. Что ж до моих детей и внуков – их не преследуют комплексы, они атеисты…

Старик как-то стран, даже с испугом глянул на профессора и, повернувшись, побежал куда-то за лачугу. А профессор, повертев в руках книжку, зыкнул глазами по сторонам и быстро спрятал её в один из карманов…

- У отца профессора дети атеисты?! – раздался голос старика…

Профессор повернулся. Голова старика торчала из прорехи развешенного тряпья.

- Увы… Яблоко от яблони, дорогой мой… - потупил взор Профессор.

Старик протиснулся сквозь тряпьё. В руках у него примус. Старый, помятый, прокопченный. Старик плюнул на медный бок примуса, стал протирать его рукавом…

- Ай.яй.яй!.. Какая самонадеянность!.. Простите, но мне послышалось Вы сказали: «Я историк»,.. а теперь… атеист?

Старик накачивает примус, Профессор, поспешно, достаёт спички, зажигает…

- Знаете-ли, дорогуша, история дама строгая, она не терпит мистики, ей мила логика…

Старик греет над примусом руки…

- Жаль не видит Вас мой Моня, он бы любовался… - Старик ставит на примус прогоревшую, дырявую жаровню, примус гудит… - скажите, Профессор, про то, что римляне сожгли Карфаген, уже есть логика?.. – перекрикивает гудящий примус старик…

- Нашлась, ненаглядный, Вы, мой, давно нашлась, - так же повысил голос Профессор. – Жажда господства, интересы определённых классов…

Старик из останков кастрюли высыпает на жаровню объедки; куски недоеденной колбасы, кости и прочее…

- Так. Так. Так… Аштыце хусер – прямо дым идёт, или «У каждого свои болячки», как говорила моя сестра Роза,.. – он посыпает содержимое жаровни чем-то серо-бурым; то-ли солью, то-ли пеплом, доставая это из старой банки из-под конфет «Монпансье». – Так может Вы мне скажете, какой интерес имели греки, года разрушили Иерусалимский храм? – он помешивает в жаровне каминными щипцами…

Профессор жадно поглядывает на жаровню…

- Разыгрываете меня, старый плутишка? Сами, небось, прекрасно знаете?..

Старик по скрипящей и шатающейся лестнице, приставленной к стене, поднимается к крыше своей халупы, засовывает руку в какою-то щель, из которой испуганно выпархивают голуби.

- Профессор, что может знать человек за других людей, особенно из умершего времени?

У старика в руке голубиные яйца, он спускается вниз, разбивает яйца, выливает содержимое в жаровню…

- Думал?.. Я таки думал!.. И Вы знаете, я открыл Америку!.. Что одним людям не даёт покоя, как молятся Богу другие… - он вытирает руки об одежду, берёт пальцами из жаровни и начинает есть… - Это их нервирует, и они начинают делать глупости. – Он отодвигает от жадного взора Профессора жаровню. – А их потомкам интересно узнать об этих глупостях, и потом делать то же самое в назидание своим детям…

Профессор, тем не менее, тоже засовывает руку в жаровню…

- Я Вас поздравляю! Вам позавидует любой атеист. Вы разоблачили богоборческую сущность схоластов… - он смачно разгрызает кость… - Вывод один – Бога нет! Иначе он не допустил бы такого безобразия.

- Профессор,.. так кто кого разыгрывает?.. Если бы не было Бога, то кому молились бы люди?.. Кому бы они каялись?.. – Старик отгоняет ногой собаку, вытирает об одежду руки и, перегнувшись через жаровню, вытаскивает из кармана Профессора книжку, открывает её – «Покаяние есть дверь Всевышнего, ибо он есть отец покаяния.» - так говорит архангел Михаил, а я Вам скажу, что б Вы меня поняли: История. Это когда гонения, а Бог – это уже раскаяние…

Профессор, продолжая жевать, тянет руку к книжке…

- Не будем спорить, дружок. Вы меня убедили,.. что науку можно приспособить к коммерции. Считайте – Вы продали книгу. Назначайте цену…

- Э-э-э, профессор!.. – старик не отпускает книгу. – Такой серьёзный человек, зачем же Вы меня дурите? Вам не нужна эта книга.

- Вам-то что?.. – Профессор тянет книгу к себе, продолжая жевать… - Я покупаю!..

Старик шлёпает Профессора по куре, заодно отодвигает жаровню.

- Извините, Профессор, но нам лучше ещё подумать. Я не разбогатею с её продажи, а что приобретёте Вы? Вы знаете? .. То-то! Не будем торопиться. Зайдёте до меня ещё, там посмотрим…

-т Чёрт знает что!.. – Профессор успевает ухватить с жаровни немного еды, заворачивает её в грязный носовой платок…- Почтеннейший, Вы шарлатан! Халдей, прости Господи!.. он с высокомерным изыском стряхивает с фалд пиджака крошки, вынимает из-за уха окурок и чинно удаляется…

Старик засуетился. Он поспешно высыпает обратно в кастрюлю объедки…

- Ай.яй.яй!.. Конечно!.. И всё это мне… - несёт примус к лачуге, но у самого входа останавливается, подозрительно оглядывается… - Моня и Лёва, что вы сморщились, будто у меня на голове жаба?... – Не слушайте вашу мать!.. – он бросает примус в ближайшую кучу и забегает в лачугу, но тут же выскакивает с обшарпанным веником… - Она хорошая женщина, но ни всё понимает. – он лезет по лестнице вверх… - Бог дал ей ум, но не так много, как нам бы хотелось, - начинает подметать крышу лачуги… - Поэтому она кричит мне; «Дурак!..

С высоты крыши старик осматривается. Камера следует за его взглядом; Старик видит хаотичный порядок свалки. Гармонию безобразного. Ровно гудит ветер в невидимых обрывках проводов, но клубы дыма от, скрытых от глаз, очагов струятся перпендикулярно вверх, или, что ещё более странно, в разные стороны. В этих клубах дыма появляются и исчезают люди хора. Неторопливо, пританцовывая и подпрыгивая, к ним идёт Профессор, они машут ему руками, что-то кричат…

Старик осматривается, бормочет…

Ривочка, побереги своё сердце и перестань причитать!.. Золотко, я буду слушаться советов твоего отца… Да, он уважаемый провизор, его почитают и называют «Абраша-клистир», а он в ответ плюётся…

Из клубов дыма выскакивает пацан и несётся к лачуге старика, волоча что-то за собой на короткой верёвке. Не добегая до лачуги, он на бегу, размахивает рукой, и в сторону старика летит дохлая кошка с обрывком верёвки на шее. Кошка шлёпается недалеко от лачуги…

Старик поднимает глаза. В небе плывут ажурные облачка:

- Ривочка, чем так волноваться, лучше спой… Спой, моё сердце, песню нашей молодости и я, быть может, поумнею, даю тебе слово!.. Я не слышу песню, Ривочка, я хочу её слышать…

Гудят оборванные провода, ветер шевелится в сухой траве, в обрывках бумаги, невидимый огонь приглушённо гудит в глубине мусорных куч, и всё это начинает напоминать поющий женский голос…

Старик поднимает над головой веник и кричит в сторону снующего в дыму хора…

- Моня и Лёва, я запрещаю скандалить на отца!.. Прикусите языки и слушайте вашу мать!.. Она святая!.. Слушайте и зарубите на своих своевольных носах – кто не слушал песен своей матери, не станет человеком, а вырастет сорняком, и не будет от него радости ни людям, ни скотине.

Хор обрадовано запрыгал, в воздух полетели кепки, платки… И к звону проводов, шелесту ветра, пению женщины стали добавляться голоса хора:

- В земле фараонов,

- В песках аравийских,

-В степях черноморья,

- Как волк, как шакал,

- Повсюду он рыскал

- Косматый и хищный,

- Не зная покоя,

- Не зная отчизны,

- Не ведая дружбы с другими людьми…

Кино-камера пытается поймать лицо говорящего, но натыкается только на гримасниющие физиономии, хохочущие, скалящиеся…

- Проклятья и злоба шли следом,

-Толкая на хитрость, на лесть и обман…

- Но всё же он выжил!..

- Гляди. Сохранился!..

- Как сфинкс,

- Как репейник,

- Как гриб,

- Как микроб.

- Быть может он просто явленье природы?

- Как росы ночные?

- Как дождь, или зной?..

Старик, осмотрев вокруг себя пространство, заполненное хором, зло осклабился, присев на ступеньку лестницы и, покачиваясь в такт женскому голосу, проговорил:

- если бы ко мне пришёл Господь Бог и сказал: - «Исаак, что ты так долго искал в этом мире»? – я бы ему ответил: - Великий Боже, я искал тебя…

- А вот и я!.. Ты меня ждал, Рубинчик? – раздался вкрадчивый голос…

Старик не испугался, и не удивился. Он повернул голову и увидел ещё одного человека из хора…

Человек стоял, опершись плечом о лестницу и небрежно обмахиваясь милицейской фуражкой. Затем он надел её на голову и приосанился. И с этого момента есть смысл называть его «Участковый».

Старик сме5рил Участкового взглядом, и опять поднял глаза к небу… -

- Я всегда подозревал, что ты шутник…

- Рубинчик. Я серьёзно…

- Что лик твой изменчив…

- Постригся и кажусь пополневшим…

- Приемлю тебя всяким, в любое время, - Старик вздохнул и начал спускать вниз…

Участковый поставил ногу на последнюю ступеньку лестницы, не давая Старику ступить на землю.

- Это правильно, Рубинчик! Ты готов?

Старик пытается переступить через ногу Участкового…

- Всегда готов!..

_ Старик, не суетись… - не пускает его Участковый, - Ты не знаешь…

Старик вздыхает…

- Знаю…

- Значит так, Рубинчик, сейчас я выясню, что у тебя нет…

- Есть…- прерывает его Старик.

- Покажи!..

Старик достаёт и разворачивает бумагу. Участковый тянет к ней руку, но старик отводит бумагу в сторону и рука Участкового натыкается на кукиш, сооружённый другой рукой Старика…

Участковый усмехнулся…

- Ладно… А теперь… - и тут же взгляд его упирается в квитанцию, которую крутит перед его носом Старик с презрительным шипением…

- П.с.с.с!...

Участковый ещё шире улыбнулся…

- Так… Выходит – порядок… - он снимает ногу со ступеньки, пропуская Старика, Старик ступает на землю, делает шаг,.. но Участковый подсекает ему ногу, и Старик валится на землю…

- Но меня, Рубинчик не проведёшь, - продолжает веселиться Участковый, - я вижу насквозь.

Старик лежит на земле. Ни гнева, ни обиды нет на его лице. Перед его глазами колышется былинка, муравьи тащат свои ноши, муха жужжит вокруг, расставившего свои сети, паука…

- «И ответил им Моисей: «Вот грехи за спиною моею на низ, и не вижу того, днесь же пришёл я чужие грехи судить…»

- На своего Бога надейся, Рубинчик, но сам не плошай!.. – услышал Старик голос Участкового. – Ты меня понял, Рубинчик?

Старик поднимается с земли.

- А где же твой Бог, Лысак?

Участковый помогает старику подняться, стряхивает с него пыль.

- Моего Бога убило ваше племя, Рубинчик. Большой грех на вас всех…

Старик вытаскивает из кучи обломков большую покорёженную шахматную доску с остатками инкрустации, из какого-то ящика с красочными заморскими наклейками, высыпает на доску разнокалиберные шахматные шахматные фигуры, шашки, игральные кости, деревянные бочонки старинного лото. Расставляя всё это на доске в, одном ему ведомом, порядке…

- «Небо сказало земле»: - У меня те, кто не погрешает. У тебя же те, что хульное творят на всякий день…»

Участковый, с уважением, рассматривает и щупает фигуры.

- Хульное?.. Вот – вот!.. Хорошо…

Старик достаёт откуда-то крокетный молоток и, задумчиво прищурившись, двигает им одну из фигур.

- «Земля сказала небу: - Если и есть у меня идолов чтущие, у меня и мученики, кровию своею Бога примиряющие…»

Участковый берёт у старика молоток, и тоже двигает фигуру…

- Рубинчик, давай по людски, а?.. Хочешь попасть, куда собрался?