Иосиф Гуммер (1922 - 2011)

Пост обновлен 13 апр. 2019 г.

Биография:

Родился в г. Туров, Минская обл., Белоруссия. Волгоградский писатель, инвалид войны. Лауреат Всесоюзных премий. Член Союза русскоязычных писателей Израиля. Лауреат премии им. Виктора Некрасова.

Жил в Ашкелоне



Библиография:

На новых землях

Герои Сталинграда

И остаётся добрый след

Трамвайная остановка

В нашем дворе

Это было в Калаче - повесть

Железный ветер в лицо

Перекличка

Граница всегда граница

Журавль в руках

Молодость прожитая дважды

День за днём

Большие расстояния

Спроси себя строго - роман

Однажды и навсегда





Это было в Калачи

(фрагмент повести)


ПИРОЖКИ С ЧЕЧЕВИЦЕЙ

В это воскресное утро он стоял на центральной городской площади, возле трамвайной остановки. Вот-вот появятся девчата с деревянными ящиками, зазвенят голоса: «Кому пирожки? Горячие, с чечевицей!» Иван любил пирожки с чечевицей. Он еще раз пересчитал деньги: вот эти, в правом кармане, — на пирожки, а в левом — на кино. А вдруг газировки захочется? Иван вздохнул и переложил рубль из одного кармана в другой.

Появились продавщицы, все кругом наполнилось аппетитным запахом, но Иван пирожков не покупал: ждал Валю. Из-за нее он, собственно, и стоял возле трамвайной остановки. Из ремесленного училища уехал рано, позавтракать не успел, но пирожки хотел купить только у Вали. Почему она опаздывает? Ведь должна прийти; сама говорила, что в воскресенье работает с утра.

Иван сел на скамейку. Хорошая девушка эта Валя! И как он мог так опростоволоситься в тот вечер, когда познакомился с ней.

Это было совсем недавно. Иван с дружком нагладили брюки и белые рубашки, долго возились с непокорными вихрами, обильно смачивая их водой и нещадно теребя расческой… Наконец, управились, но билетов в кассе цирка уже не было. Огорченные ребята сидели на скамейке в городском саду и с тоской смотрели на брезентовый купол, из-под которого доносились звуки музыки, смех зрителей, аплодисменты.

— Ты во всем виноват, — сказал Петька Ивану Цыганкову. — И, надо же было тебе упасть с турника. А тут еще докторша: ах, рука! ах, две недели теперь ее не согнешь!..

Иван потрогал бинт на локте и промолчал. В самом деле, кто его просил лезть к физруку с просьбой: дайте я «скобку» сделаю. Вот и нахвастал: шлепнулся так, что до сих пор рука словно чужая. И вдобавок ко всему — в цирк не попали.

На другой конец скамейки сели две девчонки. Петька покосился на них и подмигнул приятелю: «Разыграем?» Потом Петька негромко, но так, чтобы слышали соседки, проговорил:

— Завидуешь, теперь, Ваня, тем, кто на арене аплодисменты зарабатывает? Что поделаешь! Если бы ты сегодня на репетиции не ушиб руку, и мы бы не бездельничали. А теперь считай, что гастроли здесь пропали. Пока войдешь в норму, и в Горький возвращаться пора. В лучшем случае только дня четыре поработаем на арене.

Клюнуло: девчата с интересом прислушались. А Петьке этого и надо было, он продолжал тем же самоуверенным тоном:

— Афиши я распорядился не расклеивать. Вот заживет рука, тогда другое дело.

— А вы цирковые артисты? — спросила одна из девушек.

Иван покосился на нее, девушка ему понравилась. Ей лет шестнадцать, не больше. Невысокая, плотная, подстриженная под мальчишку. А глаза серые, озорные.

— Братья Корольковы. Партерные акробаты, — пробасил Петька. — Небрежность вот этого товарища (Иван его зовут), — и, как видите, сидим без дела.

Девушки постарались утешить друзей: если нет перелома, рука быстро заживет.

Быстро разговорились, познакомились. Ту, плотную, с озорными глазами, звали Валей, ее подругу — худенькую и чернявую — Ниной. Валя жила на площади 9 января, Нина — на Волгодонской. По дороге из горсада сначала проводили Нину, а дальше — к площади — шли втроем.

Говорил главным образом Петька. Он пространно комментировал сводки боевых действий, выдвигал собственный план молниеносного разгрома фашистов, хотя их армии в это лето 1942 года были уже у Ростова, уверял, что в военкомате решен вопрос об отправке «братьев Корольковых» в танковый экипаж, на фронт.

А Валя почему-то посмеивалась и упорно переводила разговор на цирк. Она расспрашивала, какое училище кончили «братья», в чем трудности их цирковой работы, на каком именно приеме во время репетиции повредил руку Иван. По всему чувствовалось, что она любит цирк и разбирается в таких деталях, о которых ни Петька, ни Иван даже не имели представления.

Петька изворачивался, как мог, а Иван чувствовал себя все более неловко. Несколько раз он дергал дружка за рукав, но тот продолжал врать напропалую. Наконец, уже возле площади Петька ляпнул такое, что Валя расхохоталась.

— Ладно, ребята, хватит. Лучше скажите по правде — кто вы, откуда, где учитесь.

Иван готов был провалиться сквозь землю. А Петька все еще не сдавался. Но Валя его перебила — на этот раз серьезно, без насмешки:

— Да хватит тебе, Петя. Мой отец работает бухгалтером в цирке, и я-то уж знаю, какие артисты выступают у нас.

Они подходили к трамвайной остановке. Мимо громыхнул красный вагон.

— Ванюшка, это последний! Садимся! — И Петька вскочил на подножку: «розыгрыш» явно не удался.

А Иван замешкался. Он кинулся вдогонку другу, но было уже поздно: трамвай свернул с Республиканской влево и, пересекая площадь, набрал скорость.

Валя снова рассмеялась:

— Наврал с три короба и удрал! Хорош!

Они сели на скамейку возле Валиного дома и разговорились — на этот раз без всяких привираний.

Цыганков рассказал ей, что он из Калача, учится в ремесленном училище, а дома у него осталась старая мать — Александра Дмитриевна. Учится уже больше полгода. Станет специалистом — будет помогать матери. Конечно, хотелось бы на фронт (тем более, что он совсем недалеко от родного Дона), но в армию не берут, говорят — молод.

Валя рассказала о себе. Матери у нее нет — умерла перед самой войной. Отец старенький, часто болеет. А время военное, трудное — разве проживешь только на отцовскую зарплату?

Вот и пришлось бросить школу и стать продавщицей пирожков.

Они просидели на скамейке допоздна. Трамваи уже давно не ходили. Договорившись о следующей встрече, Иван направился в сторону «Красного Октября» пешком. Всю дорогу думал о Вале.

Вот с тех-то пор он и полюбил пирожки с чечевицей…

— Кому пирожки? Горячие, с чечевицей! — звонко прозвучало рядом, и Иван даже вздрогнул. Возле скамейки, на которой он уселся, стояла Валя и озорно улыбалась.

Цыганков вскочил:

— Валя! Здравствуй! Задумался немножко… Дай-ка три… Есть что-то захотелось…

Он вынул из кармана скомканные рубли, робко протянул Вале.

— Ладно уж! С ремесленника не возьму. Бери так — сколько съешь.

Иван неловко сунул в карман фартука девушки несколько бумажек и с удовольствием проглотил два пирожка.

Странное дело! Он, такой заводила среди ребят, перед этой девушкой робел. И ведь они уже часто встречались после памятного знакомства. Но всякий раз он не знал, с чего начать разговор, на вопросы отвечал односложно.

Потом, правда, скованность проходила, и они подолгу оживленно болтали.

Так было и сегодня.

— Отец опять болеет, — говорила Валя. — Так что в кино, как условились, не пойдем.

— Жалко. А идет, знаешь, что? «Антон Иванович сердится». Веселая, говорят.

— Что поделаешь, Ваня, не могу же я больного папку оставить. Вот кончу работу и побегу…

Иван помолчал. Он еще ни разу не видел отца Вали. Она приглашала: «Зайди же к нам домой, папка хороший». А он стеснялся.

Иван решил переменить тему разговора, отвлечь Валю от мрачных мыслей.

— Ты знаешь, — сообщил он, — вчера наш мастер при всех говорит мне: из тебя, Цыганков, все-таки выйдет настоящий электрик.

— Хвастунишка! — усмехнулась Валя. — Ну какой же ты хвастунишка!

— Нет, серьезно! А еще говорит, что сейчас работать в тылу так же почетно, как воевать на фронте. Но тут он, по-моему, перегнул. Там бомбы, мины, смерть… А здесь? Ну, работаем мы, пацаны, как взрослые. Ведь мужиков на заводе, знаешь, как мало осталось? Женщины да ремесленники работают. А все-таки на фронт бы!..

Иван мечтательно вздохнул.

— Эх ты! На фронт!..

— А что ты думаешь? Я бы, знаешь!.. Я бы не хуже других!

Иван постеснялся сказать, как бы храбро он там сражался (опять назовет хвастунишкой), и перевел разговор на другое:

— Сводку сегодня читала?

— Нет.

— Немцы снова перешли в наступление. На этот раз на юге. Но разве из сводки поймешь, как там дела у наших? «Наши войска в таком-то направлении ведут ожесточенные бои…» Лучше бы сказали, а далеко ли немцы, скажем, от Ростова, от Калача…

— А ночью сегодня фашисты опять на город бомбы сбрасывали…

Они немного помолчали, а потом Валя тихо спросила:

— Как думаешь, Ваня, немцы будут в нашем городе?

— Что ты! Ни за что!

— Я это к тому говорю — куда мне тогда с больным папкой деваться?

— Не бойся, Валя!

НА ЗАВОДЕ

— Вставай, братец Корольков! — Петька Синицын ухмылялся во весь рот и тормошил спящего Цыганкова. — Вставай, говорю. На завод пора.

Иван с трудом раскрыл тяжелые веки. Вчера он опять вернулся поздно, и вставать очень не хотелось. Но порядок есть порядок, и нарушать его нельзя.

Он потянулся так, что захрустели суставы, вытащил из тумбочки замасленные брюки, в которых ходил на работу.

А Петька не унимался. Он, конечно, успел разболтать ребятам, как они «ловко разыграли двух дурех» (умолчав, разумеется, о том, что Валя его разоблачила). Теперь он называл Цыганкова не иначе как «братец Корольков». Такой уж задиристый был Синицын: в ремесленном училище его считали первым другом калачевца, но и в его адрес Петька любил отпускать шуточки. До сегодняшнего утра они были безобидны, и Цыганков их терпел. Но сейчас Петька перешел все границы.

— Поздненько, братец Корольков, стал возвращаться. Уж не начал ли с теми девчонками погуливать? Какую же выбрал — Вальку-зазнайку или Нинку-тихоню? Валька, она ничего, вот только личико, словно блин.

Он осекся. Кулаки Ивана медленно сжались, на голых руках напряглись мускулы. В неподвижном взгляде Цыганкова было что-то такое, от чего Петька испуганно попятился. Ему вовсе не хотелось получить по физиономии от друга: знал — у того рука тяжелая.

— Что ты, Ваня? — пробормотал Синицын, отступая. — Уж и пошутить нельзя!.. Я ж не хотел…

Иван сделал шаг вперед, Синицын резко отступил, сел на скамейку, не удержался и шлепнулся на пол. Когда он вскочил, потирая затылок, вся комната стонала от хохота. Цыганков расслабил мышцы и тоже улыбнулся.

— Эх ты!.. Акробат! — сказал он и пошел в умывальную. За его спиной раздался новый взрыв смеха. Смеялись над «акробатом Синицыным».

Через две минуты Петька подошел к рукомойнику, под которым, нагнувшись, плескался Иван.

— Ваня, а, Ваня! — Вид у Синицына был сконфуженный и виноватый. — Ты уж не сердись, разве я что обидное сказал? Посмеяться, что ли, нельзя?

— Смейся, сколько хочешь. Но если еще Валю хоть словом заденешь, получишь во!.. — Цыганков поднес к Петькиному носу намыленный кулак.

— Что ты, Ваня! Валю разве можно!.. Она девчонка умная, боевая… — Видя, что глаза Цыганкова подобрели, Петька хихикнул: — Ловко она меня тогда отбрила, а?

Ремесленное училище готовило рабочих для завода «Красный Октябрь». Ребята работали на этом заводе. Но иногда их направляли группами на соседние предприятия. Задания приходилось выполнять самые разные: в военное время не очень-то считались с тем, к какой специальности тебя готовят.

Зимой ремесленники были землекопами: вместе со взрослыми строили железнодорожную ветку к переправе через Волгу. Зима 1941/42 года была суровой. Ребята долбили ломами мерзлую землю, укладывали шпалы. Вокруг горели костры. К ним на минутку-другую то и дело подбегали озябшие люди. Ох и нелегкой была эта зима!

Весной ремесленники стали бетонщиками — готовили бетонные колпаки для долговременных огневых точек. За этими колпаками приезжали военные, грузили их на машины и увозили на запад. Ребята старательно относились к работе: их продукция была очень нужна фронту.

Несколько раз их посылали на тракторный завод. Там ребята слесарили.

Так вот и выходило, что каждого ремесленника готовили к одной специальности, а он попутно овладевал и другими: слесаря, токаря, фрезеровщика, монтера…

Сегодня группа, где обучался Цыганков, снова направлялась на тракторный.

Этот завод нравился Ивану больше, чем «Красный Октябрь». «Красный Октябрь» выпускал сталь высокого качества. Цыганков знал, что из этой стали делают броневую одежду для военных кораблей, танков, бронепоездов. Но все это происходило где-то в другом месте, за пределами завода.

На тракторном — другое дело. Здесь делали танки. А танк — это не какой-нибудь кусок металла, который сразу в дело не пустишь. Танк, едва сошел с конвейера, — хоть тут же в бой. И когда эта тяжелая, на первый взгляд, неуклюжая машина проходит мимо тебя к заводским воротам, приятно сознавать, что ты тоже участвовал в ее сборке.

Конвейер, на котором собирали тридцатьчетверки, каждый раз производил большое впечатление на Цыганкова. Вот в одном конце огромного цеха ставят низкую и пустую броневую коробку. Передвинувшись на несколько метров, коробка обрастает катками — большими стальными колесами. Чуть дальше в нее опускают баки для топлива и масла, радиаторы, мотор, затем — коробку передач и фрикционы — механизмы, которые передают вращение коленчатого вала двигателя на ведущее колесо. В коробке становится тесно. Подъемный кран осторожно опускает на нее башню с пушкой и пулеметом. На выходе машину поджидают две разостланные гусеницы. Танк, соскользнув с конвейера, попадает прямо на них. Рабочие ловко соединяют концы гусениц, и танк будто оживает: гулко стреляют выхлопные трубы, в цехе виснет едкий дымок отработанного дизельного топлива. Машина, гремя траками, выходит на заводской двор.

А чтобы она не подвела в бою, ее пробуют на танкодроме за Мечеткой.

Обкатывает танк заводской рабочий. У него впалые щеки, землистое лицо, воспаленные от недосыпания глаза. Что он только не выделывает с машиной, этот водитель. Танк бросается в ямы и рвы, тяжело урча переползает через высокие валы, на бешеной скорости вдруг разворачивается на 180 градусов, образуя сбоку гребень земли, и снова мчится по полю, отмечая свой путь стеною пыли.

Потом машина возвращается на завод. Водитель высказывает свои замечания: надо получше отрегулировать тягу главного фрикциона, педаль ножного тормоза…

Вскоре обкатанную машину принимает экипаж. Механик-водитель долго копается в трансмиссионном отделении, придирчиво проверяет работу приборов, а потом спорит с кладовщиком, который выдает танкистам набор инструментов. Радист (в танке он сидит рядом с механиком) осматривает пулемет, установленный в лобовой броне, рацию и внутреннее переговорное устройство. Башенный стрелок занят пушкой и другим пулеметом. Потом командир танка и его подчиненные грузят боеприпасы.

Разинутая пасть переднего люка поглощает десятки длинных золотистых гильз с тусклыми головками и черные лепешки пулеметных дисков.

Но вот прием танка закончен. Раздается команда: «По машинам!» Люди в черных танкошлемах прощально машут рабочим. Тридцатьчетверка выходит на площадь, где стоит памятник Феликсу Дзержинскому. Боевой удачи вам, танкисты!

Сколько таких новеньких, окрашенных в цвет свежей зелени, танков с завистью проводили ребята!

Но сегодня они попали в цех, где стояли другие танки. Танки, которые были доставлены на завод с передовой, которые принесли с собой дыхание жарких боев, запах пороховой гари. У этих машин заводская краска поблекла, покрылась копотью. Один танк выставил разорванный ствол пушки. Другой склонился набок: у него не хватало двух катков и был срезан картер бортовой передачи. Третью машину окружили рабочие. Иван подошел ближе и увидел в башне небольшое отверстие с оплавленными краями.

— Термитным, видать, — пояснил кому-то пожилой рабочий. Цыганков взобрался на моторный люк и заглянул внутрь башни. Только тогда он понял, почему так суровы лица людей: на гильзоулавливателе пушки, прицеле и других приборах он увидел засохшие потеки крови.

— Командир погиб, с его стороны попал снаряд, — вполголоса произнес кто-то внизу.

И Цыганков вспомнил совсем юного младшего лейтенанта, который недавно принимал на заводе вот такой же, только совершенно новый танк.

Командиру было лет девятнадцать, не больше. Розовых щек еще ни разу не касалась бритва. У него были удивительно синие глаза. Танкошлем еле держался на самой макушке, а из-под пробкового налобника на шлеме золотыми кольцами вился пышный чуб.

Кто знает, может быть, в этой башне, пробитой, со следами крови, находился тот синеглазый танкист?

— Да-а, война…

— На войне без жертв не бывает, — откликнулся молодой, лет двадцати пяти, рабочий.

На заводе редко можно было встретить людей такого возраста. Это были высококвалифицированные специалисты, которых в армию не брали. Оставили на заводе. Молодые, здоровые, они чувствовали себя очень неловко среди подростков, женщин и пожилых мужчин. Они рвались на фронт, но их не пускали. Цыганков не раз слышал разговоры о заявлениях с просьбой послать на передовую. Чаще всего такие просьбы встречали решительный отказ.

Но парню, который произнес стандартную фразу «На войне без жертв не бывает», повезло. Когда люди расходились по местам, Цыганков шел за ним и видел, как парень показывал соседу бумажку.

— Повестку из военкомата получил, — говорил он, и в его голосе слышалось ликование. — Такого-то числа, с вещами… Три рапорта без результата… Четвертый — пожалуйста!

Его поздравляли, ему завидовали…

Мастер отобрал группу ремесленников и поручил ей несложную работу — завинчивать крышки сальников на опорных катках. Ребята были разочарованы. Прошлый раз им доверили чистку и смазку пулеметов — это было куда интереснее.

К делу приступили без особого энтузиазма. Чего проще — взял горсть болтов, приставил крышку к колесу и орудуй ключом.

Один каток, второй, третий, десятый, пятнадцатый… Однообразная работа. Руки через пару часов стали уставать.

Первым не выдержал Синицын. В минувшую ночь он долго не ложился (ждал Цыганкова), и теперь его клонило ко сну. Петька попытался припомнить всю «Песнь о вещем Олеге» (иногда на занятиях, когда нападала дремота, это помогало), но сбивался на втором четверостишии, и глаза все равно слипались. Не в силах больше сопротивляться сну, Синицын незаметно выскользнул из цеха.

Цыганков хватился Петьки, когда кончились болты и нужно было кого-то послать за ними на склад.

— Где Синицын? — спросил он у ребят.

— Да он уже час, как пропал куда-то.

— Опять, наверно, дрыхнет где-нибудь, — рассердился Цыганков. Он знал эту слабость за своим товарищем: тощий, нескладный, тот постоянно не высыпался, а на работе уставал быстрее других ребят. В перерыв он послал ребят разыскать Синицына.

Петька лежал на траве возле цеха и сладко посапывал. Уголок он выбрал укромный, прохладный.

Один ремесленник пощекотал Петькин нос соломинкой. Петька потер нос кулаком, но не проснулся, только повернулся со спины на бок. Тогда ребята, тихонько перешептываясь и посмеиваясь, приступили к очередной затее…

Перерыв кончался, когда Иван увидел своих товарищей. Впереди шел Петька, за ним — подозрительно веселые ребята. Рабочие оглядывались на Петьку и тоже улыбались. Но Петька этого не замечал. Он подошел поближе, и тогда Цыганков увидел на его лбу надпись сажей: «Але-оп!»

Цыганков и еле сдерживавшиеся до этого ребята дружно захохотали. Синицын недоуменно уставился па них и пробормотал:

— Ну и вздремнул чуточку!.. Ну и подумаешь!..

Это только усилило смех.

— Это что еще за карнавал на производстве? — послышался голос мастера. — Перерыв кончился, приступайте к работе.


КУЗЬМА ПЕТРОВИЧ И ПАВЕЛ КОШЕЛЕВ

Утром, когда Цыганков еще спал, в общежитие ремесленников вошел невысокий паренек. Он спокойно, словно уже бывал здесь, оглядел ряды коек и спросил у проснувшихся ребят:

— А где тут Иван Цыганков, калачевский?

Незнакомых всегда встречали настороженно, даже чуть враждебно. А тут еще независимый том…

— А ты кто такой? — ответил вопросом на вопрос Петька Синицын.

Незнакомец, не смущаясь, спокойно оглядел щуплую Петькину фигуру в синей майке-безрукавке, тощие голые ноги, свесившиеся с кровати, и, мысленно решив, что если ремесленник задерется, то ему несдобровать, фыркнул:

— А где тут Иван Цыганков, калачевский?

Незнакомых всегда встречали настороженно, даже чуть враждебно. А тут еще независимый том…

— А ты кто такой? — ответил вопросом на вопрос Петька Синицын.

Незнакомец, не смущаясь, спокойно оглядел щуплую Петькину фигуру в синей майке-безрукавке, тощие голые ноги, свесившиеся с кровати, и, мысленно решив, что если ремесленник задерется, то ему несдобровать, фыркнул:

— Тоже мне, допросчик нашелся!..

— Пашка!

Одеяло над цыганковской постелью взлетело чуть ли не к потолку. Иван, сквозь сон услышавший голос друга, подскочил к нему, хотел обнять, но оглянулся на товарищей, потоптался и протянул руку.

Павел Кошелев тоже стиснул бы дружка в объятиях, но негоже мужчине распускаться. Тем более вокруг столько любопытных.

— Привет, — сдержанно проговорил Кошелев, крепко пожимая протянутую руку.

— Из Калача? Как там дома? — тормошил друга Иван.

Павел покосился на ребят, неопределенно пожал плечами и немногословно произнес:

— Живут… Мать твоя здорова…

— А ребята? Небось воюют. Немцы далеко?..

— Ну, это разговор особый, — солидно произнес Кошелев. — Не для посторонних, — добавил он, многозначительно посмотрев на Петьку Синицына.

— Это кто же посторонний? — обиделся Синицын. — Сам заявился к нам, а теперь мы же посторонние? Да я тебя сейчас…

— А ну стукни, — повернулся к нему Кошелев.

— И стукну, — придвинулся Синицын.

— А ну попробуй, — продолжал Кошелев.

— И попробую!

Ремесленники, потерявшие было интерес к Кошелеву, немедленно окружили противников. Судя по началу, драка обещала быть серьезной, а в таких случаях мальчишки не могли остаться в стороне. Добровольные судьи уже приступили к выработке условий поединка:

— Ниже живота не бить.

— Лежачего не трогать.

Но тут вмешался Цыганков:

— Взбесились вы, что ли! — набросился он на ребят. — Уйди, Петька, а то получишь от меня. А ты, Павел, в гости? Так не задирайся. Пойдем в мой угол.

Он потащил Кошелева к своей кровати. Павел шел нехотя, поминутно оглядываясь и бросая на Синицына вызывающие взгляды.

— Зря ты, — недовольно проговорил Павел. — Вложил бы я ему сейчас.

— Ладно, ладно. Он ведь слабее тебя.

— Пусть не лезет.

— Да хороший он парень, чего ты к нему привязался?

— Дружок твой? — ревниво спросил Кошелев.

— В том-то и дело, — подтвердил Цыганков.

— Ну и катись к нему, — остановился Павел. — Поеду домой.

— Подожди, — ухватил его за руку Иван. — Какой ты злой стал.

— Какой есть.

— Посиди, остынь. А потом поговорим.

Цыганков с тревогой смотрел на друга: как он, отошел или нет? А то вдруг повернется и уйдет. Уж очень обидчивый, хотя вообще-то мягкий парень, только напускает на себя злость. Может, потому, что вырос без отца и матери, беспризорничал, много видел обид. Но Иван-то хорошо знает своего дружка. Сколько уж лет прошло, как впервые встретились они в Калаче и подрались? Года три-четыре, а то и больше.

…В тот летний день Ванюшка, как обычно, вертелся на базарной площади: ждал ребят, чтобы идти на Дон. Вдруг откуда-то появился мальчонка в дырявых трусиках. Он шел вдоль рядов, жадно вдыхая вкусные запахи. Ноздри раздувались, глаза быстро бегали по рядам. Завидев его, бабы подняли шум:

— Опять появился, змееныш!

— Гони его, бабы!

— Мильцонера, мильцонера сюды!

Мальчишка не обращал никакого внимания на эти крики. Он спокойно остановился возле банок с каймаком. Толстая тетка взвизгнула и, растопырив руки, навалилась на банки.

— Уйди! Не дам! Уйди!

Мальчишка усмехнулся, подошел ближе и протянул руку к стакану. Но вдруг он заметил сбоку подходившего милиционера, и сразу паренька словно ветром сдуло. Голое, худое тельце мелькнуло в соседнем переулке.

Забыв про ребят, Иван кинулся за ним. Нашел его возле Дона. Мальчишка лежал на песке. Увидев Ивана, он вскочил и сжал кулаки.

Тут только вспомнил Иван про кусок пирога с картошкой, который взял из дома. Мальчишка тоже смотрел на этот пирог.

— На, — сказал Иван.

Мальчишка презрительно усмехнулся и выбил пирог из руки.

— Ты чего? — опешил Иван.

— Уйди, гад, — медленно растягивая слова, проговорил мальчишка. — Подачек не беру. Понял? Своим трудом живу.

— Так я же по-хорошему, — пробормотал Иван.

— Уйди, говорю, — зло повторил мальчишка и вдруг ударил Ивана под ложечку.

У Ванюшки захватило дыхание и помутнело в глазах. Он согнулся, схватившись за живот, и услышал, как злорадно смеется мальчишка. И тогда, через силу, не помня себя, Иван бросился на задиру. Они сцепились, упали, со злостью били друг друга, катались по песку, сцепившись, как звереныши. Наконец Иван изловчился, подмял своего противника, сел на него:

— Будешь? Говори, будешь?

Мальчишка пытался увернуться, вертел головой во все стороны. Потом обмер и затих. И тут Иван увидел, как из его глаз покатились слезы.

— Чего ты? — растерялся Иван. — Больно, да?

— Уйди, — с ненавистью проговорил мальчишка.

— Ты же сам первый… Ну чего ты? Ну, на, ударь меня, хочешь? Ну бей! — Иван посмотрел по сторонам и увидел кусок пирога, валявшийся в песке. Он взял его, сдул песок и протянул мальчишке: — На, ешь.

Тот вдруг схватил пирог и жадно принялся есть.

— Тебя как зовут? — спросил Иван.

— Павел Кошелев, — быстро уминая пирог, проговорил паренек. — А ты здорово дерешься, — добавил он. — Но, если бы я не голодный, ни за что бы тебе не повалить меня.

— Ты сильный, — согласился Иван.

— Правда? — обрадовался Павел.

— А ты откуда?

— Ниоткуда, — беспечно ответил Павел. — Сам по себе. Эх, сейчас еще бы пирога.

— Пойдем ко мне, мамка накормит.

— А ты не врешь?

— Пойдем, пойдем.

Александра Дмитриевна, мать Ивана, не проявила особой радости, когда сын привел домой грязного оборванца и попросил накормить. Она, конечно, собрала им поесть, потом заставила нежданного пришельца помыться и дала ему почти новую сыновью одежду. Но весь ее вид говорил: и самим нелегко, а тут еще один рот. Кошелев, конечно, это хорошо понял. И рано утром его в доме не оказалось, как не оказалось и его лохмотьев, которые собирались сжечь. Штаны и рубаха Ивана лежали на сундуке.

Он появился возле двора Цыганковых недели через две. Когда Цыганков вышел за изгородь, Кошелев тихо свистнул и, не поздоровавшись, буркнул: «Жрать хочу». Иван без лишних расспросов метнулся за едой к хате, но тут Пашку схватили руки матери Ивана. Она молча ввела его в дом, подвинула миску с борщом и коротко сказала: «Ешь».

Пашка жадно глотал и только после второй порции отодвинул тарелку.

— Спасибо!

— На здоровье, — ласково ответил ему чей-то голос. Тут только Кошелев увидел в доме Цыганковых старушку, к которой он вчера забрался в сад. Забрался, наелся фруктов и заснул. Проснулся, а возле него сидит старушка.

— Ты, бабушка, чья же? — полюбопытствовал Пашка.

— Это мне тебя надо спросить. Хозяйка-то все-таки я здесь.

Не любил Пашка хозяев, хотел быстро смыться, но старушка была на вид добрая, и Павел решил не убегать.

— Ты откуда сам-то? — не дождавшись ответа, спросила старушка.

Пашка опять промолчал. Не хотелось рассказывать чужому человеку, что сбежал из детского дома, где жилось ему совсем неплохо, и убежал только потому, что решили они с дружком попутешествовать. Дружок вскоре вернулся, а Пашка не захотел — гордость помешала.

— Ну, не хочешь — не отвечай.

И вот сейчас она здесь. Видно, не узнала. А может, и узнала — какая разница.

— Ишь, как проголодался! — ласково заметила она. — Откуда он, Дмитриевна?

— Бог его знает, Ильинична. Приблудный. Один раз был — не понравилось, удрал. Теперь снова заявился. Видно, чует, где добрые души.

— Внучек, — обратилась к Кошелеву Ильинична, — а ко мне жить пойдешь? Одна я, старая. Прокормлю тебя как-нибудь.

Сытого Пашку после бессонных ночей, когда он старался раздобыть пропитание на чужих огородах, разморило. Он не то всхлипнул, не то хмыкнул что-то и, чувствуя, что попал к добрым людям, покорно дал увести себя на лежанку. А утром, едва проснувшись, снова увидел над собой ласковые глаза Ильиничны.

Так и прижился Пашка у одинокой старушки. Вскоре он стал полноправным участником всех проделок ватаги ребятишек, которыми командовал Цыганков. Нередко соседи жаловались Ильиничне на ее питомца, она строго отчитывала его; Пашка утихал, но ненадолго — опять принимался за прежнее озорство.

— Да выпори ты его хоть разок, Ильинична, чего с ним церемониться? Задай ему как следует, — советовали старухе. Но та качала головой: грех обижать сироту, снова увещевала Кошелева, и опять все повторялось сначала.

Когда Кошелев подрос, он стал учеником слесаря в плавмастерских. Свой небольшой заработок целиком отдавал Ильиничне, и та не могла нарадоваться, тем более, что и озорничать Пашка стал гораздо меньше: организатор компании Иван Цыганков уехал в ремесленное…

И вот теперь они снова встретились. Но что привело сюда Пашку, как он очутился здесь?

Синицын несколько раз подходил к уединившимся дружкам и торопил Ивана: «На завтрак пора», но тот отмахивался: «Не мешай».

А Кошелев рассказывал:

— Я больше не мог. До фронта рукой подать, а мы в этих мастерских черт знает чем занимаемся — болтики, гаечки… Пошел в райвоенкомат, а там и разговаривать не хотят: когда понадобишься, сказали, сами тебя позовем. А я, отвечаю, к областному начальству поеду. Смеются: попробуй, мол. И попробую, говорю. И вот, как видишь, приехал… Ну, что же ты молчишь? Сам-то как думаешь?

— И я пробовал, — сознался Иван. — Не получилось.

Синицын принес в котелке порцию каши и с обиженным видом сунул Цыганкову.

— Принеси вторую ложку, — распорядился тот. — Пашка тоже позавтракает.

Петька шмыгнул носом и нехотя пошел. Минут через десять он появился с ложкой и еще одним котелком.

— Еле выпросил у повара, — пояснил он, — а то ведь разве хватит на двоих одной порции.

— Это ты — правильно, — похвалил Иван.

Договорились, что Кошелев пока поспит на койке Цыганкова (всю ночь Павел добирался до города), а после работы они обязательно побеседуют обо всем подробно.

Перед самым концом смены Иван вспомнил, что в этот вечер договорился встретиться с Валей. «Поеду вместе с Пашкой», — решил он. Синицына на такую встречу никогда бы не пригласил: начнутся потом улыбочки-ужимочки…

Валя сидела на скамейке возле дома и посматривала в сторону трамвайной остановки.

Зашипев, вагон остановился на площади. Из него вышли Цыганков и с ним еще кто-то.

«Синицын, — подумала Валя. — А он зачем?» Но спутником Цыганкова оказался не Синицын.

— Знакомься, Валя, — сказал Иван. — Это Паша Кошелев, я тебе о нем рассказывал.

Кошелев неуклюже протянул руку, глянул на девушку исподлобья и буркнул: «Очень приятно».

Они посидели немного на скамейке, а потом Валя пригласила:

— Пойдемте к нам. Заодно и с папой познакомитесь, — добавила она, глянув на Ивана.

Теперь, когда с ним был верный Пашка, Цыганков отважился на это.

Дверь открыл сухой сутулый старик, одетый по-домашнему — в сиреневую трикотажную рубашку, старенькие брюки и шлепанцы на босу ногу. Он оглядел ребят сквозь очки в простой железной оправе и сказал, пожимая твердой горячей ладонью руку Цыганкова:

— Ну, здравствуй, Ваня. Вот и познакомились. А то Валюша все щебечет: Ваня Цыганков сказал то, Ваня сказал другое, а какой он, этот авторитетный Ваня, не знаю.

Он повернулся к Кошелеву:

— А ты, значит, его друг? Павел? Отлично, рад тебе. Вы меня, ребята, извините, я прилягу, прихворнул что-то. А вы садитесь поближе, вот сюда, рассказывайте, как живете, что интересного в вашей молодой жизни.

— Да о чем рассказывать, Кузьма Петрович? Жизнь известная, работаем…

— Нет, ты уж, Ваня, поподробнее.

Цыганков начал рассказывать, перескакивая с одного на другое. Говорил, а сам нет-нет да и посматривал на фотокарточку, висевшую над кушеткой. На старом снимке — молодой, во весь рост Кузьма Петрович в военной форме. Тогда у него были темные, чуть опускавшиеся к углам рта усы. А теперь — седая жидкая кисточка. Рядом на фотокарточке — молодая красивая женщина. «Мать Вали, — сразу определил Цыганков, — похожи они: такая же маленькая, по плечо своему невысокому мужу, и глаза такие же круглые и серые. Только прическа гладкая, с ровным пробором посредине: косу, видно, носила».

— Постой, постой, — перебил рассказ Кузьма Петрович. — Сколько ты, говоришь, даешь за смену? Двести двадцать? Валюша, подай-ка с этажерки вон ту серенькую книжку.

Зашелестели страницы, мелькнули какие-то цифровые таблицы. Кузьма Петрович вскинул очки на лоб, сощурился и неожиданно подмигнул:

— А ты, Ваня, часом, не того, не загибаешь? Да нечего краснеть, я верю. Только, судя по этому справочнику, — он постучал согнутым пальцем по книге, — вы, ребята, перекрываете норму взрослого.

— Нам об этом говорили, Кузьма Петрович. Да только норма-то эта довоенная.

Очки снова сползли на переносицу, и Кузьма Петрович, внимательно посмотрев на Цыганкова, откинулся на подушку:

Очки снова сползли на переносицу, и Кузьма Петрович, внимательно посмотрев на Цыганкова, откинулся на подушку:

— Да, довоенная. Сейчас такие нормы надо перекрывать вдвое-втрое. Тяжело вам, ребята, такое дело, а иначе нельзя…

Старик о чем-то задумался. Ребята тоже молчали, не решаясь заговорить. Кузьма Петрович встрепенулся:

— Ну, чего смолкли? Теперь твоя очередь, Паша, рассказывать.

— Он слесарь, — начал Иван за друга, зная, как трудно втянуть того в откровенный разговор. — Из Калача. А вчера сбежал оттуда…

— То есть как — сбежал? — Валин отец даже привстал, словно хотел получше рассмотреть беглеца.

— Ну, он в армию хочет, а его не берут. Вот он и приехал в облвоенкомат…

— А за тебя кто-нибудь остался, Павел? Ты даже не подумал об этом? Зря, зря…

Кошелев смущался редко, но сейчас весь залился краской. Вспомнилось: сегодня как раз должны были приступить к ремонту понтонов, понтоны нужны действующей армии. Людей на это выделили в самый обрез.

Тягостное молчание прервал Кузьма Петрович:

— Я вам, ребята, расскажу одну историю из своей жизни, — начал он. — Дело было, если память не изменяет, в декабре 1919 года. Беляки тогда в нашем городе свирепствовали. А мы, красноармейцы, сидели за Волгой и ждали начала наступления, чтобы освободить город. Настроение у всех было боевое: чувствуем, вот-вот будет приказ — вперед. Я в те дни заявление в партию написал: так, мол, и так, накануне решающей схватки прошу принять меня в ленинскую Коммунистическую партию большевиков; обязуюсь жизни не щадить в борьбе с врагом.

И, понимаете, в такой момент, когда вот-вот в бой, вызывает меня командир и говорит: «Сильно поизносились бойцы, а путь вперед — долгий. Назначаю тебя, Кузьма, по ремонту обувки» (я кое-что соображал в этом деле). Я — в амбицию: меня, лихого, как мне казалось, бойца — в сапожники?! Командир мог приказать — и точка. А он убеждает: «Один лишний штык бой не решит. А без обуви далеко не отгонишь врага». Пришлось подчиниться, хотя и не очень хотелось заниматься таким будничным делом. Не успел все перечинить — приказ наступать. Ну, погнали белогвардейцев. А я все вместо винтовки шилом орудую. Как остановка — так бегут ко мне люди: подлатай, Кузьма, сапог; подбей, Кузьма, подметку, а то каши просит. Так до самого Ростова и сапожничал. Отвели нас на отдых. Ребята, которые тоже раньше заявления в партию подали, орлами ходят. Еще бы — герои! А я нос повесил. Комиссар спрашивает: «А ты почему на собрание не идешь? Сегодня твое заявление разбирать будем». — «Не заслужил, — отвечаю, — такой чести». Смеется: «Иди, чудак».

Пришел я, сел подальше в уголок. Одного принимают — герой! Трех офицеров в плен взял, с пулеметным расчетом самолично расправился. Другой в штыковой атаке четверых одолел. А у меня какой счет? Столько-то латок, столько-то метров дратвы? Вдруг слышу — и мою фамилию выкликают. Притихли все. Ну, думаю, позвал меня комиссар на посмешище.

И тут встает один боец, здоровенный такой, фамилию его забыл. «Что молчите? — говорит. — Али не помните, каков он под Воропоново был в бою? А что теперь по сапожной части пошел, так что в том плохого?» Снимает он с себя сапоги и показывает собранию: «Вот. Как в Капустином Яру починил их, так я в них до Дону и топал. И сейчас как новенькие. Спасибо тебе, Кузьма Петрович, за работу по совести».

Первый раз в жизни меня тогда по имени-отчеству назвали!..

Кузьма Петрович, улыбаясь воспоминаниям, глядел в потолок.

— И приняли? — спросил Цыганков.

— Да. Разъяснять, что к чему в этой истории, или так понятно?

Кошелев почувствовал на себе взгляд Валиного отца и неожиданно вскочил со стула:

— Дядя Кузьма, я… Сегодняшний день не в счет… Я завтра за него отработаю. Ночь всю буду идти, а дойду…

Он выскочил в дверь, и по лестничным ступенькам рассыпался стук каблуков. В подъезде гулко хлопнула дверь, и все смолкло.

— Что это он… так? — встревоженно спросила Валя, переводя взгляд то на Ваню, то на отца.

— Понял все, вот и припекло парня, — улыбнулся Кузьма Петрович. — Хороший он товарищ, Ваня.

— Сирота он, Кузьма Петрович.

Цыганков вкратце рассказал о Кошелеве, и Валин отец укоризненно покачал головой.

— Что ж ты меня заранее не предупредил. Я бы к нему иначе…

Иван с Валей ушли в другую комнату, а Кузьма Петрович долго ворочался на кушетке.

Позже, прощаясь с Цыганковым, он попросил:

— Ты, конечно, когда-нибудь увидишь Павла. Или лучше напиши ему. А напиши от моего имени вот что. Этот день он пусть забудет, понимаешь? Как бы вычеркнет его из жизни. А еще скажи: чем меньше в жизни вычеркнутых дней, тем жизнь полнее, полезнее, тем больше сделаешь для людей. Вот так. Ну, будь здоров, заходи почаще.

ДОМОЙ

Через несколько дней на заводе началось что-то такое, чего Иван сразу не мог понять. Часть оборудования спешно готовили к эвакуации. Воспитанников ремесленного училища по одному вызывали в отдел кадров и вручали назначения. Вызвали и Цыганкова.

— Калачевский? — спросил, взглянув на парня, усталый пожилой мужчина. — Вот и направляем тебя домой. Получай бумагу — поедешь электромонтером в Калач, в плавмастерские. И немедленно. Собирай пожитки — и в дорогу. Чтобы через двое суток был уже на работе. Сейчас ты там очень нужен — фронт к Калачу подходит.

В училище Иван привык выполнять указания точно и сразу. А в этот раз нарушил правило: сначала побежал к Вале.

Квартира оказалась на замке.

— Валюша на окопах, а отец ушел куда-то, — объясняла соседка. — Цирк-то уехал, а он больной. Как теперь жить будут?

— А когда Валя вернется?

— Наверно, дня через два.

Иван выбежал на улицу. Что же теперь делать? Ждать? А распоряжение начальника? Да и немцы подходят к Калачу, а там мать. Вдруг не успеет? Но разве он может уйти, не повидав Валю?

И вдруг счастливая мысль. Иван быстро достал из мешка тетрадь, вырвал чистый листок и застрочил карандашом.

«Валя! — писал он. — Меня срочно направили на работу в Калач. Дело поручили очень ответственное, сам начальник поручил. Как будет свободное время — обязательно приеду. Пиши мне, Валя. А еще лучше — приезжай. Мать ругаться не будет, даже наоборот».

Он написал адрес и свернул листок треугольником — таким, какие, он видел, приходили на завод с фронта.

Вверх по лестнице он пробирался тихо, так, чтобы не услышала Валина соседка. Осторожно поднял крышку почтового ящика на двери и опустил в него конверт.

Сойдя во двор, он опомнился. Что же он наделал! Ведь ему же ясно сказали, что фронт подходит к Калачу, а он зовет туда Валю! В два прыжка он опять очутился возле Валиной квартиры. Но почтовый ящик был закрыт на ключ, в круглых отверстиях белел конвертик, но его никак не вытащить. Пришлось снова постучать соседке.

— Тетя, — умоляюще попросил Иван, — у вас случайно нет ключа от этого ящика? Бросил письмо, да забыл написать кое-что важное.

— Нету, милый, у Вали он, наверно. Или в квартире.

Иван вздохнул и спустился вниз. Долго сидел на заветной скамейке. И уже было решил написать и опустить в ящик еще одно письмо, но потом раздумал. В Калаче они будут вдвоем с Валей, а с ним она никогда не пропадет.

Цыганков вскинул на плечи мешок и пустился в путь.

Он шел пешком весь остаток дня, а когда стало темно, заночевал в лесопосадке…

Проснулся он с первыми лучами солнца, сладко потянулся и вдруг увидел под кустом, шагах в десяти, спящего человека.

— Эй, друг, вставай! Все царство небесное проспишь!

Человек вздрогнул, испуганно вскочил, протирая слипшиеся глаза. И Цыганков сразу узнал его. Это же Коська Бараков, калачевский парень! Но как он очутился здесь? Ведь еще в конце прошлого года его призвали в армию.

Бараков был старше Цыганкова года на три. В Калаче его знали все как бездельника, пьяницу и скандалиста. Одно время он работал в колхозе — не понравилось, ушел. Болтался долго без дела, потом поступил в плавмастерские. И там не удержался: украл ремень от движка и был уволен. Снова бездельничал. Очутился на почте — и оттуда выгнали за вскрытие чужого письма, едва под суд не попал, выручила повестка из военкомата. В день отъезда мобилизованных напился, орал похабные песни, а потом свалился замертво. Таким бесчувственно пьяным его и повезли в грузовике. Потом родители Коськи получали от сына письма из Дубовки и хвастали, что он учится на командира.

И вот теперь этот «командир» стоял перед Цыганковым и пугливо хлопал заспанными глазами. Одет он был в заношенный пиджачок, из-под которого выглядывала давно не стиранная нижняя рубаха, в полосатые хлопчатобумажные штаны, на ногах — рваные тапки.

Цыганков недолюбливал Баракова, но сейчас был рад встрече с земляком. А тот, узнав Ивана, сразу успокоился и равнодушно проговорил, позевывая:

— А, это ты, Цыганков. А я думал…

Он не досказал, что же он думал, огляделся по сторонам и торопливо сел за куст. Заметив, что Цыганков пристально наблюдает за ним, Коська криво улыбнулся и потянулся к своему мешку.

— Пожрем, что ли? И это, — щелкнул себя по горлу, — найдется. Небось городским стал, теперь тебя учить не надо. А то раньше, помню, нос воротил, когда приглашали…

Он достал из мешка кусок мяса, облепленный крошками, неполную бутылку с мутной жидкостью, закупоренную огрызком кукурузного початка, зубами вытащил «пробку» и протянул посудину Ивану:

— Садись, чего маячишь. Хлебни.

— Не научился, — отказался Иван, присаживаясь.

— Тоже мне, пролетариат непьющий. Ну, была бы честь предложена, а от расхода бог избавил.

Коська приставил горлышко к губам; в горле его забулькало, судорожно дернулся кадык, а с подбородка на немытую шею сползли две струйки.

— Видал класс? — подмигнул он, показывая до половины опорожненную бутылку, и вцепился зубами в мясо.

Ел он быстро, торопливо, с жадностью: рвал зубами мясо и тут же, почти не жуя, глотал. Иван помимо воли глотнул слюну, но Бараков сделал вид, что не заметил. Он допил самогон и снова принялся за мясо. Наевшись, Коська закурил. Он заметно охмелел и заговорил развязным тоном:

— Не куришь? Чему же вас учили тогда в училище-то? — фыркнул он. — Я так понимаю: пролетариат — он нашему брату, казаку, насчет выпить-закусить сто очков вперед даст. Какой же ты, стало быть, пролетариат?

— Какой есть. Ты лучше скажи, куда направляешься?

— Домой, — вздохнул Коська. — Отслужился я, брат, вчистую отчислен. Валяй-ка, говорят врачи, домой.

Он опять вздохнул, и Ивану показалось, что вздохи эти притворные. А Бараков продолжал, скорчив жалобную мину:

— Чахотку у меня нашли и этот, как его? Менингит.

Иван смотрел на лоснящуюся физиономию, бычью шею Баракова и думал: «Врет!»

А Коську разобрало основательно, и он уже болтал с пьяной откровенностью:

— Да что! Войне скоро капут. Вишь, как он прет? А нам все равно… Лишь бы скорей. Наши — не наши — какая разница?

Он икнул, поморщился и сплюнул:

— Порядочной водки днем с огнем не сыщешь. За бутылку этого дерьма — шинель! Надула меня старая карга. Хорошо еще, пока она в сени выходила, я мясо успел стибрить. Прямо из чугунка. Наказал скупердяйку!

Он захохотал и снова икнул.

Цыганков вдруг со страхом подумал: «А ведь Коська — дезертир!» То, что никогда бы не сделал он сам, не могли совершить, по его мнению, и другие, даже Бараков — настолько невероятным казалось ему такое преступление. «Видно, в самом деле чем-нибудь заболел. Бывает же так: снаружи не человек — богатырь, а внутри — слабина. Так и Коська… Только что это он сболтнул насчет наших и не наших?»

— Не пойму я. Немцев ты ждешь, что ли? — спросил Иван.

— Упаси бог, — перепугался Бараков, — ты меня не так понял. Я говорю — скорей бы войне конец.

Цыганков встал.

— Ну, тронулись, что ли? Может, подвезет кто.

— Ты один иди. Мне еще надо вон туда, в тот хутор, к родне забежать.

Бараков подхватил свой мешок и, оглянувшись, пошел по лощине в сторону, противоположную дороге. Вскоре он спустился в овраг и исчез.

А на дороге творилось что-то невообразимое. Со стороны Калача двигались машины и повозки с бойцами в окровавленных бинтах, везли разбитые пушки, прошло несколько танков с порванными стволами орудий. И все это вперемежку с крестьянскими подводами, запряженными чаще всего быками и коровами. А рядом с подводами шли смертельно уставшие дети, женщины, старики.

— Откуда? — спросил Иван у одного старика.

— Из-за Дона, сынок.

— А что там, как?

— Прет окаянный, вот что.

— А от Калача немец далеко?

— Да не так, чтобы очень, но…

Старик сунул быкам по пучку сена и вздохнул:

— Вся надежда вот на этих, что навстречу идут. Может, отобьют, как думаешь?

Иван посмотрел на встречный поток. С востока тоже двигалось много машин и повозок, по обочине шли колонны пехотинцев. В этом потоке было больше порядка. Новенькие пушки, пулеметы, на бойцах — еще не выгоревшие на солнце гимнастерки и пилотки.

Молоденький лейтенант остановился возле деда.

— Ну как там, отец? Небось жарко? — весело спросил он, вытирая запыленное потное лицо.

Старику этот неуместный веселый тон пришелся не по душе. Он неожиданно набросился на командира:

— Жарко? Тебе-то небось прохладно, не спеша поспешаешь. А им как? — он кивнул в сторону беженцев. — Все бросили, детишек прихватили — и айда. Вот смотри: у меня их четверо, а что взяли с собой? Десяток тыкв да пуд зерна. А впереди что? Докель нам вот так-то? За Волгу? В Сибирь? Жарко!..


Просмотров: 32

Недавние посты

Смотреть все

ВЕТЕРАНАМ ВОЙНЫ (цикл стихов)

РЕПОРТЕР Бой! Чьи-то деды и мужья... Запечатлеть стараясь время, Бежал в атаку без ружья Мальчишка-репортер со всеми. Казалось, вместе мы бежим... Пунктиром яркий свет от пули... Упал солдат... Взгляд

СОЧИНИТЕЛЬ

Давид Иосифович сидел, сутулясь, в сквере возле своего нового дома, куда его перевёз младший сын Лёшка. Старик прислушивался к шороху падающих листьев. Ветер хозяйственно подметал поржавевшие листья к

Связаться с нами

Наша группа в Facebook

Задать вопрос и получить ответ!

Телефон: 054-5724843

SRPI2013@gmail.com

Израиль

© 2019-2020  СРПИ. Союз русскоязычных писателей Израиля. Создание сайтов PRmedia