Зябкие сумерки

Садомский Юрий

киноновелла

/литературный сценарий /



Сырой, колючий ветер с противным чмоканьем шевелит обрывки старых, грязных афиш на покосившейся афишной тумбе. Ветер толкается во все щели серых, от промозглых сумерек, скособоченных, давно не ремонтированных домов, шарит по унылым руинам разрушенных, недавними бомбёжками, строений, тоскливо скрипит тёмными, насквозь промокшими ветвями деревьев.

По пустынной, сумеречной улице торопится одинокая женская фигурка. Зябко вжатая в воротник пальто голова в кокетливой шляпке испуганно вздрагивает и поворачивается на частые шорохи-скрипы, доносящиеся из-под подворотен и крыш.

Впереди тускло светится окно на третьем этаже четырёхэтажного дома. Туда устремлён взгляд женщины, на еле видимый в сгущающихся сумерках слабый огонёк. Женщина чуть заметно улыбнулась и, не отрывая взгляда от, мерцающего светом, окна, ускорила шаги…

…В сумерках раскалённая «буржуйка» подмигивает бледно-розовым глазом, и кто-то невидимый, мужским шёпотом бормочет: - «А Балда приговаривал с укоризной. Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной...»

Комната освещается, когда входит моложавый мужчина в выцветшей гимнастёрке без погон, с керосиновой лампой в руках... Ставя на стол лампу, мужчина задевает головой нелепый абажур с роскошной бахромой, который начинает тут же раскачиваться и мужчине приходится ловить его и успокаивать. Собственно нелепость абажура состоит в кричащем несоответствии его с примитивной керосиновой лампой, с протянутыми вдоль комнаты верёвками для сушки белья, с печкой «буржуйкой» и куском кровельного железа подоткнутым под неё. А в остальном абажур вполне на своём месте; под лепным потолком, в комнате дома старой постройки, с солидным интерьером в виде высоких окон с резными ставнями, дубового, правда, давно не полированного паркета,.. одним словом; «жили когда-то люди!..»

Лампа поставлена на стол, и мужчина роется в этажерке, ищет что-то среди вороха бумаг... Грохнула в прихожей дверь, стук шагов... мужчина спешит к двери...

- Симочка, ничего не случилось! Ровным счётом...

Он не успел договорить. Дверь в комнату рывком открывается, на пороге запыхавшаяся женщина. Она зло покусывает губу, переводя дыхание, и это ей идёт. Как, впрочем, и старенькое, но удачно по фигуре перешитое пальто с лисичкой-воротником и кокетливая шляпка. По всему видно, что Симочка умеет укрепить свой дух, но сейчас она явно перевозбуждена.

- Это свинство, Ильюшка, самое натуральное. – Зло летит на стул муфта, – Где Лёвушка?

- Я его съел… с горчицей...

Сима раздражённо, но с облегчением вздыхает...

- Дурак!.. Большой и глупый. Трудно было понять, как я стану волноваться?

- Не трудно, но так получилось. Я давно обещал Лёвке покатать его на лошади. Ну и тут,.. удалось сегодня пораньше освободиться, заехал за ним, и мы поехали. Цок, цок, цок, заехали за мамкой в радиокомитет, а там сказали «ушла ваша мамка», мы, цок, цок, поехали домой, думали она уже дома, а она, как не стыдно, где-то прохлаждается.

Илья улыбается, Илья держится бодрячком, но в глазах усталость и тоска, и руки нервно ищут что-то на этажерке…

- Так ведь я в консерваторию пошла, а оттуда за Лёвушкой… - доносится до него голос Симы, - А мне говорят «забрали». Кто? «Наверное, отец...» Представляешь, «наверное!»… Как я бежала!.. Видишь, какой ты глупый?.. Сними с меня боты.

- Не хочу, мне противно до тебя дотрагиваться.

- Ах, так!.. – Сима стягивает с себя ботик – Тебе противно... – ботик летит в Илью, предусмотрительно спрятавшегося за этажерку.

- Перелёт!..

Сима яростно шепчет: «Погоди сейчас я тебя убью...» – стягивает с ноги крепко засевший там ботик, а Илья, совершив манёвр, подкрадывается сзади, бросается на Симу, валит её на, завизжавший всеми своими натруженными пружинами, матрац. Деревянные, короткие козлы старчески всхлипнули. Илья со злорадным сладострастием шепчет:

- Смерть фашистским оккупантам...

Сима самозабвенно, с героическим упорством сопротивляется.

- Это я оккупант?.. Это ты,.. ты сам,.. у-у-у..!

Исход боя трудно предугадать, но, вдруг, Сима обмякает, бессильно откидывается, глухо стонет. Илья испугано вскакивает.

- Что, Симочка?..

Блестящий маневр. Сима молнией взлетает с матраса, бросок головой в живо Илье и поверженный враг лежит на жалобно повизгивающем матрасе с поднятыми руками...

- Сдаюсь!

Из другой комнаты слышится детский голос.

- Мама, это ты?

Сима замирает, затем садится,.. испуганно-доверчиво смотрит в сторону голоса.

- Я, я, Лёвушка. Я сейчас немного согреюсь и приду тебя поцеловать… - шёпотом Илье – Только во имя сына дарую тебе жизнь.

А засыпающий голос Лёвушки:

- Мама, спой про козу...

Сима подходит к двери, за которой спит сын, приоткрывает её…

- Спою, Лёвушка. Только согреюсь немного... – она закрывает дверь, поворачивается к Илье, по-прежнему шёпотом говорит – Благодаря чуду, сделавшему тебя отцом моего ребёнка, я согласна рассказать тебе что-то интересное… – вдруг встревожено вскрикивает – Почему Лёвку рано уложил? Он заболел?..

Илья успокаивающим жестом останавливает Симу.

- Он совершенно здоров…Просто, замёрз пока мы гуляли, поел и сомлел.

Сима облегчённо вздыхает…

- Надоел холод, надоела зима... Вставай, ставь чай.

- Не хочу вставать. – Илья лежит неподвижно – Хочу лежать и смотреть на тебя.

- Гляди, какие нежности. Подозрительно… А ну, вставай!.. И переоденься...

Илья поднимается, бессмысленно делает круг по комнате, натыкается на этажерку, ворошит стопки бумаг…

- Послушай, Серафимчик... Ты не находила писем Михаил Петровича Лебеденка? Довоенная переписка, ещё студенческая. Некие соображения, отзывы о практике и всякое разное. Не могу найти.

- Не помню. – Сима сосредоточенно роется в старом, скрипучем шкафу… - Фронтовые письма где-то есть…

- Вот, вот!.. оживился Илья. - И фронтовые. Надо найти.

- Потом поищу, а ты переоденешься,.. у нас будут гости.

- Вот те раз!..

- Вот те два. Ильюшка, ты свинтус. Не интересуешься, что за гости и вообще...

Илья прикуривает от лампы.

- Видишь ли, Симочка,.. мне сейчас не до гостей.

- Тебе всегда не до чего. Совсем обалдел на своём заводе с утра до ночи. Я тебя всё-таки убью, или того хуже – брошу. И потом, ты очень глупый, потому, что не знаешь какой сегодня день, а сегодня чудный день...

Илья присел на корточки возле «буржуйки», жуёт папиросу, подбрасывает, кой-какое, топливо, зябко ёжится, потирает руки, и тень его изламывается на стене большёй плохо обжитой комнаты. А печурка, получив порцию топлива, так счастливо затрещала, что её жадное чавканье совершенно заглушило Симин голос…

Гудящие языки пламени из печурки, потрескивая и шумя, устремились к лицу Ильи, и тупой, удушающий шум возникает в его голове…


… - Гранит! Гранит!.. Ядрить твою в печёнку, почему молчишь?!. – прокопченная голова связиста в выгоревшей пилотке возникает перед глазами Ильи.

- Товарищ лейтенант!.. Мрамор вызывает!.. – он прижимает к уху Ильи наушник.

Чёрной от копоти ладонью Илья перехватывает наушник. Перед глазами обретает резкость лопоухое лицо связиста.

- Слушаю, мрамор… - кричит он.

- Ты, что, мать твою за ногу! Паубивало вас там, или в штаны наложил?.. – гремит, сквозь грохот разрывов, командирский голос.

- Штаны в порядке… - устало огрызается Илья.

- Тогда докладывай обстановку!..

- Обстановка не весёлая: командир дивизиона вышел из строя, по моим данным в первой и третей батареях осталось по одному орудию, но главное, пехота перебита бомбёжкой, так что думаю, если…

- А ты не думай, интеллигент сранный, а выполняй приказания… - голос в наушнике на секунду умолк, но тут же с прежним напором загремел: - А приказ тебе такой будет… Временно принимаешь командование дивизионом! Ясно? Повтори!

- Есть принять командование дивизионном!

- Слушай дальше… - чуть смягчился командирский голос. – Оставшиеся в батареях орудия перетаскивай на свою позицию, она у тебя самая танкоопасная. Ты меня понял?

- Так точно!

- Действуй! – наушник умолк.

Илья выползает из землянки в траншею, осматривается. Из-под срубленных веток лиственниц торчат стволы его орудий. Оттолкнув наблюдателя, он приникает к стереотрубе. Видит перепаханное бомбами и снарядами поле, чернеющую за ним рощу, отбомбившиеся юнкерсы скрываются за ней. Метрах в трёхстах перед его позицией заметны траншеи пехоты. Там взлетают фонтаны снарядных разрывов.

- Сейчас в атаку полезут… - бормочет Илья. – А пехоты впереди - кот наплакал... Пашка!.. – кричит он.

Как из-под земли возникает круглое, обильно осыпанное веснушками лицо ординарца.

- Туточки я, товарищ лейтенант!..

- Мигом на батареи Сердюковского и Приходько! Передашь мой приказ, на руках перетащить орудия вот в ту осиновую рощу. Да, чтоб в землю врылись, и ветками замаскировали, пока мессера не засекли. Понял?!

- Так точно, товарищ лейтенант! … - Пашка исчезает…



…И только, когда огонь сыто приутих, до Ильи стали доноситься Симины слова...

- ... будет генеральная, а на следующий день – концерт. Я обрадовалась, побежала в консерваторию. И так удачно, представляешь... Илья, ты меня слушаешь?

- Слушаю, но плохо.

- Так слушай хорошо, чучело. Знаешь, что я узнала? Почти все педагоги вернулись из эвакуации, значит, занятия у нас начнутся не осенью, а уже сейчас.

- Поздравляю...

- Вышла из консерватории, а на углу старичёк-букинист торгует и на лоточке у него ноты. Гляжу – моя ария из «Бетерфляй» и обложечка знакомая, мне перед самой войной. Ангелина Васильевна давала переписать. Взяла в руки, смотрю на уголке вытерто резинкой, но разглядеть можно А.В.С. У меня аж голова закружилась. Старичок испугался «Что с тобой, деточка?» Ничего, говорю, откуда у Вас эти ноты? «Тяжело припомнить, - говорит – я у многих приобретаю. Эти, кажется, одна молодая дамочка предложила». Представляешь?.. Дамочка...

- Ты купила?

Сима хватает с печурки раскалённый утюг, пробует его пальцем.

- У-у-у!.. Причём здесь, купила! У меня не было десяти рублей. Но ты ничего не понял. Я же тебе сказала, на нотах были вытерты буквы А.Б.С.

- Это я слышал.

Сима свирепо гладит блузку...

- И ничего не понял. – Илья только пожал плечами и потянулся за другой папиросой – Ангелина Васильевна Су-ха-но-ва. Это её ноты.

Илья открыл заслонку печурки, по лицу у него пошли красные блики. Печурка, получив новую порцию, заурчала, рука Ильи с папиросой ожесточённо растирает лоб.

- Проклятая контузия. Совсем п-память отшибла...

Сима раздражённо:

- Илья!

- Симочка, прип-помни, п-папка у меня т-такая коричневая, я в ней п-проект свой довоенный держал. Она дома, или я её н-на завод отнёс?

- Ильюшка, у тебя нет совести...

- Симочка, извини, но эт-то важно...

- Дома она где-то, я её недавно видела.

Илья подходит к Симе, пытается её обнять.

- Серафимчик, извини. Я тебя слушаю.

Сима наставляет на него горячий утюг.

- Отойди, змей! Я ему рассказываю, а он... как об стенку горохом, ничего не слышит.

- Я всё слышал, Серафимчик. Продавались ноты Ангелины Васильевны. Что тут удивительного, она их сдала...

Сима чуть не роняет утюг на плиту, испуганно и обескуражено опускается на стул.

- Ты с ума сошёл, Илья!.. Ангелина Васильевна погибла...

Илья трёт рукой лоб.

- Действительно болван. Забыл, что она умерла.

- Не умерла, а именно погибла!.. – истерично, но шёпотом, кричит Сима.