Зябкие сумерки

Садомский Юрий

киноновелла

/литературный сценарий /



Сырой, колючий ветер с противным чмоканьем шевелит обрывки старых, грязных афиш на покосившейся афишной тумбе. Ветер толкается во все щели серых, от промозглых сумерек, скособоченных, давно не ремонтированных домов, шарит по унылым руинам разрушенных, недавними бомбёжками, строений, тоскливо скрипит тёмными, насквозь промокшими ветвями деревьев.

По пустынной, сумеречной улице торопится одинокая женская фигурка. Зябко вжатая в воротник пальто голова в кокетливой шляпке испуганно вздрагивает и поворачивается на частые шорохи-скрипы, доносящиеся из-под подворотен и крыш.

Впереди тускло светится окно на третьем этаже четырёхэтажного дома. Туда устремлён взгляд женщины, на еле видимый в сгущающихся сумерках слабый огонёк. Женщина чуть заметно улыбнулась и, не отрывая взгляда от, мерцающего светом, окна, ускорила шаги…

…В сумерках раскалённая «буржуйка» подмигивает бледно-розовым глазом, и кто-то невидимый, мужским шёпотом бормочет: - «А Балда приговаривал с укоризной. Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной...»

Комната освещается, когда входит моложавый мужчина в выцветшей гимнастёрке без погон, с керосиновой лампой в руках... Ставя на стол лампу, мужчина задевает головой нелепый абажур с роскошной бахромой, который начинает тут же раскачиваться и мужчине приходится ловить его и успокаивать. Собственно нелепость абажура состоит в кричащем несоответствии его с примитивной керосиновой лампой, с протянутыми вдоль комнаты верёвками для сушки белья, с печкой «буржуйкой» и куском кровельного железа подоткнутым под неё. А в остальном абажур вполне на своём месте; под лепным потолком, в комнате дома старой постройки, с солидным интерьером в виде высоких окон с резными ставнями, дубового, правда, давно не полированного паркета,.. одним словом; «жили когда-то люди!..»

Лампа поставлена на стол, и мужчина роется в этажерке, ищет что-то среди вороха бумаг... Грохнула в прихожей дверь, стук шагов... мужчина спешит к двери...

- Симочка, ничего не случилось! Ровным счётом...

Он не успел договорить. Дверь в комнату рывком открывается, на пороге запыхавшаяся женщина. Она зло покусывает губу, переводя дыхание, и это ей идёт. Как, впрочем, и старенькое, но удачно по фигуре перешитое пальто с лисичкой-воротником и кокетливая шляпка. По всему видно, что Симочка умеет укрепить свой дух, но сейчас она явно перевозбуждена.

- Это свинство, Ильюшка, самое натуральное. – Зло летит на стул муфта, – Где Лёвушка?

- Я его съел… с горчицей...

Сима раздражённо, но с облегчением вздыхает...

- Дурак!.. Большой и глупый. Трудно было понять, как я стану волноваться?

- Не трудно, но так получилось. Я давно обещал Лёвке покатать его на лошади. Ну и тут,.. удалось сегодня пораньше освободиться, заехал за ним, и мы поехали. Цок, цок, цок, заехали за мамкой в радиокомитет, а там сказали «ушла ваша мамка», мы, цок, цок, поехали домой, думали она уже дома, а она, как не стыдно, где-то прохлаждается.

Илья улыбается, Илья держится бодрячком, но в глазах усталость и тоска, и руки нервно ищут что-то на этажерке…

- Так ведь я в консерваторию пошла, а оттуда за Лёвушкой… - доносится до него голос Симы, - А мне говорят «забрали». Кто? «Наверное, отец...» Представляешь, «наверное!»… Как я бежала!.. Видишь, какой ты глупый?.. Сними с меня боты.

- Не хочу, мне противно до тебя дотрагиваться.

- Ах, так!.. – Сима стягивает с себя ботик – Тебе противно... – ботик летит в Илью, предусмотрительно спрятавшегося за этажерку.

- Перелёт!..

Сима яростно шепчет: «Погоди сейчас я тебя убью...» – стягивает с ноги крепко засевший там ботик, а Илья, совершив манёвр, подкрадывается сзади, бросается на Симу, валит её на, завизжавший всеми своими натруженными пружинами, матрац. Деревянные, короткие козлы старчески всхлипнули. Илья со злорадным сладострастием шепчет:

- Смерть фашистским оккупантам...

Сима самозабвенно, с героическим упорством сопротивляется.

- Это я оккупант?.. Это ты,.. ты сам,.. у-у-у..!

Исход боя трудно предугадать, но, вдруг, Сима обмякает, бессильно откидывается, глухо стонет. Илья испугано вскакивает.

- Что, Симочка?..

Блестящий маневр. Сима молнией взлетает с матраса, бросок головой в живо Илье и поверженный враг лежит на жалобно повизгивающем матрасе с поднятыми руками...

- Сдаюсь!

Из другой комнаты слышится детский голос.

- Мама, это ты?

Сима замирает, затем садится,.. испуганно-доверчиво смотрит в сторону голоса.

- Я, я, Лёвушка. Я сейчас немного согреюсь и приду тебя поцеловать… - шёпотом Илье – Только во имя сына дарую тебе жизнь.

А засыпающий голос Лёвушки:

- Мама, спой про козу...

Сима подходит к двери, за которой спит сын, приоткрывает её…

- Спою, Лёвушка. Только согреюсь немного... – она закрывает дверь, поворачивается к Илье, по-прежнему шёпотом говорит – Благодаря чуду, сделавшему тебя отцом моего ребёнка, я согласна рассказать тебе что-то интересное… – вдруг встревожено вскрикивает – Почему Лёвку рано уложил? Он заболел?..

Илья успокаивающим жестом останавливает Симу.

- Он совершенно здоров…Просто, замёрз пока мы гуляли, поел и сомлел.

Сима облегчённо вздыхает…

- Надоел холод, надоела зима... Вставай, ставь чай.

- Не хочу вставать. – Илья лежит неподвижно – Хочу лежать и смотреть на тебя.

- Гляди, какие нежности. Подозрительно… А ну, вставай!.. И переоденься...

Илья поднимается, бессмысленно делает круг по комнате, натыкается на этажерку, ворошит стопки бумаг…

- Послушай, Серафимчик... Ты не находила писем Михаил Петровича Лебеденка? Довоенная переписка, ещё студенческая. Некие соображения, отзывы о практике и всякое разное. Не могу найти.

- Не помню. – Сима сосредоточенно роется в старом, скрипучем шкафу… - Фронтовые письма где-то есть…

- Вот, вот!.. оживился Илья. - И фронтовые. Надо найти.

- Потом поищу, а ты переоденешься,.. у нас будут гости.

- Вот те раз!..

- Вот те два. Ильюшка, ты свинтус. Не интересуешься, что за гости и вообще...

Илья прикуривает от лампы.

- Видишь ли, Симочка,.. мне сейчас не до гостей.

- Тебе всегда не до чего. Совсем обалдел на своём заводе с утра до ночи. Я тебя всё-таки убью, или того хуже – брошу. И потом, ты очень глупый, потому, что не знаешь какой сегодня день, а сегодня чудный день...

Илья присел на корточки возле «буржуйки», жуёт папиросу, подбрасывает, кой-какое, топливо, зябко ёжится, потирает руки, и тень его изламывается на стене большёй плохо обжитой комнаты. А печурка, получив порцию топлива, так счастливо затрещала, что её жадное чавканье совершенно заглушило Симин голос…

Гудящие языки пламени из печурки, потрескивая и шумя, устремились к лицу Ильи, и тупой, удушающий шум возникает в его голове…


… - Гранит! Гранит!.. Ядрить твою в печёнку, почему молчишь?!. – прокопченная голова связиста в выгоревшей пилотке возникает перед глазами Ильи.

- Товарищ лейтенант!.. Мрамор вызывает!.. – он прижимает к уху Ильи наушник.

Чёрной от копоти ладонью Илья перехватывает наушник. Перед глазами обретает резкость лопоухое лицо связиста.

- Слушаю, мрамор… - кричит он.

- Ты, что, мать твою за ногу! Паубивало вас там, или в штаны наложил?.. – гремит, сквозь грохот разрывов, командирский голос.

- Штаны в порядке… - устало огрызается Илья.

- Тогда докладывай обстановку!..

- Обстановка не весёлая: командир дивизиона вышел из строя, по моим данным в первой и третей батареях осталось по одному орудию, но главное, пехота перебита бомбёжкой, так что думаю, если…

- А ты не думай, интеллигент сранный, а выполняй приказания… - голос в наушнике на секунду умолк, но тут же с прежним напором загремел: - А приказ тебе такой будет… Временно принимаешь командование дивизионом! Ясно? Повтори!

- Есть принять командование дивизионном!

- Слушай дальше… - чуть смягчился командирский голос. – Оставшиеся в батареях орудия перетаскивай на свою позицию, она у тебя самая танкоопасная. Ты меня понял?

- Так точно!

- Действуй! – наушник умолк.

Илья выползает из землянки в траншею, осматривается. Из-под срубленных веток лиственниц торчат стволы его орудий. Оттолкнув наблюдателя, он приникает к стереотрубе. Видит перепаханное бомбами и снарядами поле, чернеющую за ним рощу, отбомбившиеся юнкерсы скрываются за ней. Метрах в трёхстах перед его позицией заметны траншеи пехоты. Там взлетают фонтаны снарядных разрывов.

- Сейчас в атаку полезут… - бормочет Илья. – А пехоты впереди - кот наплакал... Пашка!.. – кричит он.

Как из-под земли возникает круглое, обильно осыпанное веснушками лицо ординарца.

- Туточки я, товарищ лейтенант!..

- Мигом на батареи Сердюковского и Приходько! Передашь мой приказ, на руках перетащить орудия вот в ту осиновую рощу. Да, чтоб в землю врылись, и ветками замаскировали, пока мессера не засекли. Понял?!

- Так точно, товарищ лейтенант! … - Пашка исчезает…



…И только, когда огонь сыто приутих, до Ильи стали доноситься Симины слова...

- ... будет генеральная, а на следующий день – концерт. Я обрадовалась, побежала в консерваторию. И так удачно, представляешь... Илья, ты меня слушаешь?

- Слушаю, но плохо.

- Так слушай хорошо, чучело. Знаешь, что я узнала? Почти все педагоги вернулись из эвакуации, значит, занятия у нас начнутся не осенью, а уже сейчас.

- Поздравляю...

- Вышла из консерватории, а на углу старичёк-букинист торгует и на лоточке у него ноты. Гляжу – моя ария из «Бетерфляй» и обложечка знакомая, мне перед самой войной. Ангелина Васильевна давала переписать. Взяла в руки, смотрю на уголке вытерто резинкой, но разглядеть можно А.В.С. У меня аж голова закружилась. Старичок испугался «Что с тобой, деточка?» Ничего, говорю, откуда у Вас эти ноты? «Тяжело припомнить, - говорит – я у многих приобретаю. Эти, кажется, одна молодая дамочка предложила». Представляешь?.. Дамочка...

- Ты купила?

Сима хватает с печурки раскалённый утюг, пробует его пальцем.

- У-у-у!.. Причём здесь, купила! У меня не было десяти рублей. Но ты ничего не понял. Я же тебе сказала, на нотах были вытерты буквы А.Б.С.

- Это я слышал.

Сима свирепо гладит блузку...

- И ничего не понял. – Илья только пожал плечами и потянулся за другой папиросой – Ангелина Васильевна Су-ха-но-ва. Это её ноты.

Илья открыл заслонку печурки, по лицу у него пошли красные блики. Печурка, получив новую порцию, заурчала, рука Ильи с папиросой ожесточённо растирает лоб.

- Проклятая контузия. Совсем п-память отшибла...

Сима раздражённо:

- Илья!

- Симочка, прип-помни, п-папка у меня т-такая коричневая, я в ней п-проект свой довоенный держал. Она дома, или я её н-на завод отнёс?

- Ильюшка, у тебя нет совести...

- Симочка, извини, но эт-то важно...

- Дома она где-то, я её недавно видела.

Илья подходит к Симе, пытается её обнять.

- Серафимчик, извини. Я тебя слушаю.

Сима наставляет на него горячий утюг.

- Отойди, змей! Я ему рассказываю, а он... как об стенку горохом, ничего не слышит.

- Я всё слышал, Серафимчик. Продавались ноты Ангелины Васильевны. Что тут удивительного, она их сдала...

Сима чуть не роняет утюг на плиту, испуганно и обескуражено опускается на стул.

- Ты с ума сошёл, Илья!.. Ангелина Васильевна погибла...

Илья трёт рукой лоб.

- Действительно болван. Забыл, что она умерла.

- Не умерла, а именно погибла!.. – истерично, но шёпотом, кричит Сима.

Илья поспешно обнимает её за плечи.

- Успокойся, Сирофимчик!.. Ну, не так сказал... Но, какое это имеет значение?

- Это имеет значение! – не успокаивается Сима.- Это имеет большое значение… Она голодала... Старая женщина, понимаешь?.. И совершенно одинокая. Она абсолютно ничего не умела и не знала кроме музыки… Аристократка... – Сима нервно смеётся, - Представляешь?.. В наши дни,.. а она аристократка. – Сима плавно поднимается, величаво поворачивает голову, говорит, подражая чужому голосу: - «Сегодня я приму вас у себя. Мы позанимаемся, а потом нам подадут чай...» Мы млели от удовольствия, когда домработница Дуся подавала нам чай с сухариками... Илья, это ужасно. Я представляю, как она голодала. Дуся ей предлагала продать что-нибудь из ценных вещей, у неё много было антиквариата, так знаешь, что она отвечала? «Сейчас покупать такие вещи могут только негодяи, а доставлять им радость я не хочу». Илья, я думаю, она умерла не от голода, а от тоски по работе. Она была стара, но никогда не болела, а тут...

Илья стоит, опершись лбом об оконное стекло и молча глядит на улицу…

По пустынной улице, в мутной мгле тащится, громыхая по булыжной мостовой, телега, запряжённая понурой лошадкой, с каким-то скарбом…

Илья поворачивается к Симе.

-Серафимчик, старайся не думать об этом.

- Что ты болтаешь, Ильюшка! – опять взрывается Сима. - Как не думать, когда я увидела этот кошмар, эти ноты.

- Не вижу ничего кошмарного, - раздражённо морщится Илья, - эти ноты могла сдать та же Дуся.

Сима истерично мотает головой…

- Ну, что ты несёшь!?. Что несёшь?.. Подумай своей дурной башкой. Дуся дамочка?.. Да?.. Тем более молодая? Такая же старушка, как Ангелина Васильевна. Она сейчас сторожиха при консерватории… - Сима старается взять себя в руки. – Послушай, что она мне рассказала. - Сима выдыхает, медленно, стараясь быть спокойной, говорит: - Как только похоронили Ангелину Васильевну, явился немецкий офицер и с ним двое наших. Они сказали Дусе, что описывают и забирают вещи. И если в течение года за ними не обратятся родственники, то мебель и нотная библиотека будут переданы театру, а остальное продадут с аукциона в пользу какого-то общества.

Илья роется в бумагах на подоконнике.

- Действительно неприятно и непонятно. Тётю Дусю провели… и немец, и те, кто с ним был. А сейчас кто-то пользуется.

Сима, взявшись за голову, садится на матрац.

- Илья, мне вдруг стало страшно… Может нужно заявить?

Илья быстро подходит к ней, берёт за плечи, встряхивает...

- Сима, очень п-прошу не вмешивайся... Здесь в оккуп-пации люди настрод-дались. Не все, знаешь ли, геройствовали. В общем...

- Ладно, ладно, не стану. – Сима вырывается из рук Ильи. - Сам, гляжу, передрефил… Герой, фронтовик...

- Сима!.. – сдерживает бешенство Илья. – Прекрати!.. Прекрати глуп-пые разговоры. П-помоги мне найти…

Сима внезапно подпрыгнула, улыбаясь обняла Илью.

- Ильюшка, Ильюшенька!.. Я ведь тебе главное не рассказала. Сейчас ты у меня обалдеешь, сейчас ты на попу от изумления хлопнешься. Бегу я, значит, за Лёвкой в садик и вспоминаю, что мне в радиокомитете записку передали, а я впопыхах сунула её в карман и забыла. Тут я её достаю, разворачиваю и,.. как ты думаешь, от кого записка?

- Ну?

- Что, ну?.. Думай.

- Представить не могу... Да от кого угодно.

- Какой ты нудный, Ильюшка. Не от кого угодно, а от Зои Березовской.

- Слава Богу!.. Выходит - жива! Хоть одна приятная новость. Когда вернулась, откуда?

- Ничего не знаю, вот придёт и всё расскажет.

- Получается, это она... ожидаемый гость?

- Она, Ильюшенька!.. Зойка Березовская придёт, и очень скоро. Так, что приведи себя в порядок. Вот тебе рубашка. Сними эту коцевейку, как не стыдно в ней ходить? Рабочие, небось, смеются. Ты всё-таки шишка. Ильюшка, у нас есть немного повидла и…

- У нас есть даже конфеты.

- Правда? Где взял?

- Паёк получил.

- Наконец-то!..

Илья достаёт из-под матраса коробку, ставит на стол. Сима рвёт с неё крышку, сладострастно шепчет:

- Сейчас,.. сейчас поглядим, что нам союзнички подбросили... Благодетели... Та-ак, тушёнка, колбаса консервированная, галеты, жвачка, а это похоже бульон в брикетах... Пир закатим!..

Илья подходит к ней со спины, обнимает, кладёт голову на Симино плечё.

- «Есть упоение в бою, у самой бездны на краю…»

- Ты о чём? – недоумённо скашивает на него глаза Сима.

Илья вздыхает.

- Уместно ли сейчас, пир пировать?.. Ведь Зоя о Марке будет спрашивать...

Сима растерянно оборачивается.

- Господи!.. Какая я дура. Конечно!.. Конечно, ты прав… - Сима обводит взглядом содержимое посылки. – Как же встретить Зойку?.. Подскажи, Илья?.. - Илья недоумённо пожимает плечами… - Ты последний из близких, кто видел его.

- Пожалуй, верно… - глухо отозвался Илья. – Я последний…Так распорядилась судьба.

- Да, да… судьба. – вздрагивает голос Симы. – От судьбы, как известно, не уйдёшь, правы старики… Бедная Зойка. Так нуждалась!.. Сирота, всегда по чужим людям. В консерватории мы её подкармливали и обшивали сообща. Вдруг улыбнулось счастье, – Марк… - Сима глубоко вздохнула. - Как думаешь, Илья,.. Марк действительно любил Зойку? Ведь она простушка, а он всегда такой лощённый, такой, знаете-ли,.. интеллигент…

- Думаю, любил. Но, не в этом суть. В Марке всегда жило чувство обострённой ответственности. Он понимал, что для Зои он; Бог, царь и отец с матерью. И это подвигало его на любые поступки ради неё, что, в конечном счёте, давало ощущение счастья.

- И Зойка была на седьмом небе. – Сима сладостно прикрыла глаза. - Два месяца счастья, всего два месяца… Растреклятая война! Скоро матерными словами ругаться стану. Знаешь, Илья, я ночью проснусь, как от толчка, и думаю; неужели всё это с нами было...

- Сима!.. – обрывает её Илья. - Мы, кажется, договорились!.. Договорились не вспоминать. И не вздумай при Зое...

- Да, да, конечно! – суетливо соглашается Сима. - Как её встретить?.. Илья, я решила. Надо эту тушёнку ей просто отдать. Деликатно, конечно,.. и галеты, и этот бульон...

- Сима,.. у нас Лёвка.

- Что, Лёвка!.. Тушёнку ему вредно,.. ну, бульон оставим. У нас есть крупы, мы работаем, у тебя паёк,.. ну, что ты смотришь?

- Ты права, Серафимчик. – улыбается Илья. - Конечно права. Мы работаем… Потому, ты несомненно права. Так и сделаем…Хотя бы в память о Марке.

- Решено, Илья! Я прямо сейчас это всё заверну, а перед её уходом отдам. А ты выйдешь к Лёвке, что б не смущать. И прекрати курить! Дышать нечем.

Илья открывает заслонку печи, бросает туда окурок, задумчиво смотрит на огонь…

Сима расстилает на столе газету, проворно заворачивает в неё продукты…

- Сейчас кажется вечностью, июнь сорок первого, собирались семьями в Пицунду. Марк себе курортную шляпу раздобыл...

- Он её носил.

- Когда? Не помню.

- Ты не можешь помнить. Вы уже эвакуировались. Мы завод минировали. Жара была! Пылища! Тогда Марк и стал носить шляпу. И потом, когда уходили, он всё время был в ней. Даже хохмил, что есть куда под обстрелом прятаться. И только в запасном полку куда-то её подевал.

- Ты мне не рассказывал... – Сима подходит к сидящему на корточках перед печкой Илье, склоняется над ним… - Илья, а где похоронен Марк?.. – она терпеливо ждёт ответ. - Зойка спросит…

Илья резко поднимается, подходит к окну, открывает форточку. Слышен стук тяжёлой капели. Резкий ветер рвёт где-то неподалеку дребезжащую водопроводную трубу. Илья опять курит, пускает дым в форточку…