ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ 1 В среду утром за завтраком сын попросил: - Мама, спеки мне сегодня вечером пиццу с грибами. - У тебя будут гости? - Да, несколько армейских друзей приедут в пятницу. - А, ну тогда я в четверг спеку. - Когда же ты успеешь? - Успею, - опустила глаза Люба. - Ты что, не едешь на выходные в Беер-Шеву? Люба отрицательно покачала головой. Сын растерялся: надо, наверное, что-то спросить, но что? Ещё расплачется, чего доброго. Но молчание выглядело бы безразличием. - С ним всё в порядке? – спросил он. - Надеюсь. - А с тобой? - Будем жить, сынок! – нарочито бодро ответила Люба, - всё путём. Сколько человек будет? - Со мной пятеро. Продукты я уже купил. - Да, я видела. Будет сделано, командир! Она не плакала. Всю неделю она ходила, как во сне. Жизнь стала пресна, как бессолевая диета. Вокруг была масса людей, а поговорить было не с кем. Слова какого-то психолога о том, что самое страшное в разлуке – это внезапное прекращение общения, были прочувствованы очень глубоко. На вопросы сотрудников Люба отвечала односложно, перестала смеяться. Депрессией это не назовёшь, скорее заторможенность и апатия. Депрессия, как правило, начинается после сильного потрясения, а тут просто закончился очередной этап жизни. Её не бросили, не предали, никто ни в чём не виноват. Люба попыталась засесть за дневник, чтобы разобраться в своих чувствах, но смогла написать только одну фразу: ”Мы с Яшей расстались”. С приятельницами она не хотела разговаривать на эту тему. В своё время она рассказала им о том, что встречается с мужчиной намного старше себя. Она сделала это специально, чтобы в будущем избежать излишних вопросов. Был и ещё один мотив, в котором она честно себе призналась. Будучи внутренне независимой, она всё-таки боялась чужого мнения. Не настолько, чтобы оно повлияло на её решение (это вообще было невозможно), и всё же, все мы – социальные создания и хотим одобрения. Оставив лучшую подругу на Родине, здесь она новыми не обзавелась. Кстати, та как раз сейчас и поняла бы, и посочувствовала, как поняла и поддержала её начавшийся с Яковом роман. Здесь было лишь три приятельницы, с которыми они общались по телефону и изредка встречались. Две из них были замужние, со взрослыми детьми и уже внуками, а одна разведённая, всё ещё надеющаяся устроить свою жизнь. Вот эта одинокая, Карина, однажды позвонила, чтобы рассказать о своих новостях, а потом спросила, есть ли изменения в личной жизни и у Любы. От этого вопроса засосало под ложечкой от страха. Этот страх имел оттенок непонятного и унизительного стыда, но всё же она рассказала о знакомстве с Яшей. - Сколько, сколько? – изумлённо переспросила та, услышав о возрасте нового знакомого. - Ты не ослышалась, 74, - сказала Люба, приготовившись выслушивать наставления. - Ты рехнулась? Бесплатной сиделкой хочешь для него стать? – начала заводиться приятельница. Когда на Любу начинали давить, её страх моментально улетучивался, а самолюбие поднималось во весь рост. - Карина, я вроде не спрашивала ни твоего мнения, ни, тем более, совета. Ты когда-нибудь слышала, чтобы я отчитывала тебя по поводу твоих мужчин? - Поняла. Извини. Ну, желаю тебе женского счастья, - с насмешкой в голосе ответила приятельница. - Спасибо, взаимно. Люба почувствовала, что этот разговор с Кариной был последним и вздохнула, потому что никакого удовольствия от общения с ней она не испытывала. Чтобы не растерять смелости, Люба тут же поочерёдно позвонила и двум другим приятельницам. Когда разговор доходил до Любиных новостей, она бодрым и радостным голосом сообщала им о знакомстве с Яшей. Одна замялась и дипломатично ответила: - Ну что ж, если вам вдвоём хорошо, то я за тебя рада. Вторая безо всяких заминок сказала: - Меня это ничуть не удивляет. С твоими запросами с ровесником тебе будет скучно,- и больше ни о чём не спрашивала, ничего не пророчила. Само собой, что ни с кем из них Люба сейчас не будет обсуждать случившееся. Ведь можно с абсолютной уверенностью предсказать их реакцию. Этим двоим доставит огромное удовольствие, что их прогнозы проигрались. Это ведь так приятно – оказаться умнее и прозорливее кого-то, но обычно такое удовольствие испытывают именно глупые и злые люди. Они часто бывают дальновидны по поводу других, но в своей жизни близоруки или даже слепы. Короче, Люба решила никому ничего не рассказывать, а написать подруге. Но что писать? Отношения закончились, любовь осталась. Это не тот случай, когда надо что-то переосмысливать, переоценивать. Было и прошло. Нет, не прошло. Люба ещё не знала, как “испортили” её эти отношения и эта любовь. Невероятное слияние вкусов, характеров, взглядов на жизнь, огненной энергии, интересное общение и даже наполненность молчания были у них на таком уровне, что на меньшее она согласиться уже не могла. Поэтому снова началась полоса одиночества, только эмоциональный окрас у него был уже не такой, как до знакомства с Яковом Семёновичем. В спорах он обожал её провоцировать, намеренно становясь её оппонентом. Люба начинала горячо отстаивать свою точку зрения, её речь была образной, полной красивыми эпитетами, а Яков Семёнович спокойно возражал, смотрел на неё своими лучистыми глазами и слегка улыбался. Потом вдруг она замечала это, осекалась и возмущённо спрашивала: - Ну чего ты смеёшься? Я серьёзно! - Любушка, ты – просто прелесть! Птица-феникс, за голосом которой можно идти на край света. Причём, слушая тебя, ловишь себя на том, что уже не вдумываешься в смысл, но звучание и энергетика – это что-то. Она, глубоко войдя в тему разговора, пропускала комплимент мимо ушей и обижалась, что он дразнит её и что она напрасно горела, доказывая свою правоту. А бывало, что Люба начинала что-то рассказывать. Яков облокачивал голову на руку и слушал, умильно глядя на неё. Бесстрастно рассказывать она не умела, эмоции кипели, а когда она заканчивала, Яков говорил на российский манер: - Дай пцалую. - Ну чего ты! – возмущалась она, - Ты что, смотрел на меня и не слушал? - Ещё как слушал! Ты уже третий раз мне это рассказываешь и всё так же горишь. - Вот зараза! – хохотала Люба, - а почему не остановил тогда? - Люблю потому что! Ну дай пцалую. Лист бумаги лежал перед ней пустой, а Люба подпёрла щёки ладонями и, улыбаясь, вспоминала. Однажды друзья пригласили их на какой-то праздник. Кажется, 8 Марта. Одна женщина рассказала, что ездила на Кипр и Яков стал расспрашивать, в каких городах она была, где останавливалась, сколько стоили билеты. Сперва шёл обычный неторопливый разговор, все слушали, но Яков задавал всё новые вопросы и, наконец, она спросила: - А тебе зачем? - Да мы вот с Любушкой выбираем, куда бы съездить расписаться.

“К нам едет ревизор. Немая сцена”. Люба не знала, то ли это такое оригинальное предложение руки и сердца, то ли розыгрыш. Как себя вести? Решила, что в любых ситуациях спасает шутка. - Яша прочёл в журнале, что на Кипре сейчас акция: тому, кто успеет зарегистрировать брак до конца марта, развод в подарок. На выдохе гости начали хохотать и атмосфера праздника восстановилась. Когда они ехали домой в такси, Люба стала отчитывать его. - Предупреждать надо! Ты поставил меня в неловкое положение, я еле выкрутилась. - Но выкрутилась блестяще! А предупредил бы, куражу бы не было. Видала, как все перепугались? Поверили! Ах, хорошо! – ликовал Яков. И действительно поверили. Назавтра к нему пришла та женщина, которая рассказывала о Кипре.- Яшка, ты сдурел на старости лет? Седина в бороду, бес в ребро? Она ж тебя обдерёт, как липку, классика жанра. Ну чего ты ржёшь? Да ну тебя! Яков трясся от смеха, потом махнул рукой, отдышался. - Ну прости, прости, Валюша. Мне приятно, что вы все так за меня переживаете. Ведь тебя ребята делегировали? Ведь правда? Только вот обдирать с меня нечего. Мне, к сожалению, даже детям нечего оставить. Там, в прошлой жизни было, а тут жил сегодняшним днём. Так что единственное, что она может у меня забрать – это мою душу, что, собственно, она и сделала. Причём, взаимообразно, чему я несказанно счастлив. Валя ушла, как говорят, не солоно хлебавши, а Люба ещё по дороге домой, в автобусе написала стих: Зачем нам Кипр? Зачем нам рабанут? Ведь души наши без печати вместе Полгода уже за руку идут, В глаза глядят и распевают песни. А мысли наши – сёстры-близнецы, Куда одна, туда за ней другая, И не собрать нам до конца пыльцы С цветов, что в наших душах расцветают… Люба вытерла глаза. Это были слёзы счастья оттого, что в её жизни была такая сильная любовь. Нет, не была, а есть. Они прониклись друг другом навсегда, просто он ушёл, чтобы не мешать. 2 В четверг, придя с работы, Люба наскоро перекусила и замесила тесто для пиццы. Пока оно подходило, нарезала лук, грибы, помидоры, брынзу. Начистила яблоки для пирога. Движения её были сноровисты и экономны. Она делала всё в какой-то определённой очерёдности и процесс получался беспрерывным. Когда пицца была помещена в духовку, Люба занялась тестом для пирога. Она всегда выбирала быстрые рецепты без заморочек, чтобы все ингредиенты можно было просто смешать миксером в большой стеклянной миске. Ну вот, пицца уже запахла на весь дом. Люба вынула её, обсыпали тёртым сыром, на горячую духовку поставила подходить противень с шарлоткой, а сзади, казалось ей, сидел и любовался Яков Семёнович, приговаривая: “Идеальная жена!” В пятницу к обеду стало шумно и весело. Пришли четверо красивых израильских парней. Возмужавшие, уверенные в себе, одетые до небрежности просто и пахнущие дорогими одеколонами. Мускусный запах одного из них даже вызвал в Любе лёгкое возбуждение и она вдруг подумала, что всегда обращала внимание на запах мужчин, а вот Яша не пользовался одеколонами, но запах его тела не был ни старческим, ни даже мужским. Ну вот как описать запах ребёнка? Какие у него составляющие? Он просто родной, спокойный, располагающий к доверию. Ребята принесли пиво и шоколадные конфеты. Люба накрыла на стол и собралась уйти, но друзья упросили её остаться. Это было искренне и очень по-израильски. - Ну ладно, - уступила Люба, - продегустирую с вами то, что приготовила и пойду. - А чего дегустировать? – воскликнул один из парней, - мы твою пиццу всем взводом ели, поэтому и на сегодня заказали. Это была правда. Когда сын служил, у них было принято, что каждый по очереди привозит из дому после выходных что-нибудь домашнее. Люба посидела немного, порадовалась за ребят и всё-таки ушла. Было очень жарко и ей хотелось посидеть одной где-нибудь в тени дерева. Парк находился в десяти минутах ходьбы на небольшом склоне. Любе пришлось немного побродить в поисках пустой скамейки. Везде сидели либо молодые мамы с детьми, либо пенсионеры. Наконец она издалека увидела, как от одной из скамеек отделяется сиделка, толкающая перед собой кресло-каталку со старушкой. Люба поспешила туда. Ей так хотелось побыть в одиночестве, что она была готова лечь во всю длину скамейки, лишь бы к ней никто не подсел. Около четверти часа она сидела, закрыв глаза и подставив лицо пробивающемуся сквозь ветки сосны солнцу. Щебет птиц, шелест листвы и вечерний ветерок подействовали расслабляюще и её голова плавно опустилась вниз. Люба задремала и ей почему-то приснился один из самых счастливых моментов её жизни – день, когда она почувствовала шевеления своего будущего ребёнка. Она улыбалась сквозь сон, пока не стала понимать, что это движение не внутри её. Люба нехотя открыла глаза. В сумке, которую она держала обеими руками на коленях, вибрировал телефон. Отвечать очень не хотелось, тем более, что это звонила как раз та приятельница, которую она уже не рассчитывала услышать. Сработала вежливость или малодушие и Люба ответила. После дежурных “как дела-нормально” приятельница сообщила: - С работой у тебя как? - Без изменений. - Я помню, ты говорила, что ты ею недовольна? - Да, не люблю работать с деньгами, да и сидеть целый день за кассой – не моё. Мне движение нужно. - Освободилось место в доме престарелых в Яффо. Срочно. - Сиделкой? Я не смогу. Там больных поднимать надо, это не для моей спины. - Нет, на кухне. Вернее, на раздаче. Зарплата минимальная, зато еда бесплатная. - А ты откуда знаешь? - Да я для себя искала. Пошла туда посмотреть. Красивое место, новое здание, море из окон видно, но стариков не люблю, сразу настроение портится. Эти слова будто были сказаны специально, чтобы ужалить, но Люба сделала вид, что не поняла намёка. - Срочно не получится. Я же должна отработать 2 недели перед увольнением. - Ты такая порядочная, аж противно! Ничего ты не должна. Три для не выйдешь на работу – уволят на автомате. Если ты, конечно, заинтересована в другой работе. И на эту тему Люба тоже спорить не стала, попросила телефон, поблагодарила и попрощалась. Всё-равно разговаривать им было уже не о чём, они обе поняли, что взгляды на жизнь у них во многом расходятся. Выходные прошли спокойно. Сын уехал к другу. Письмо своей подруге Люба так и не написала. Боялась, что начнёт писать и снова расплачется. Решила отложить на то время, пока успокоится окончательно. В воскресенье в обеденный перерыв позвонила в дом престарелых и её пригласили на завтра на собеседование. Люба вышла заблаговременно из расчёта, что может не сразу сориентироваться в новом месте и придётся долго искать, но это оказалось не сложно. На автобусной остановке она спросила у мужчины, где находится эта улица и дальше не возникло никаких проблем. Вскоре показалось высокое здание, выкрашенное в приглушённый оранжевый цвет с аркообразными высокими окнами и такими же просветами между колоннами. На горизонте виднелось море. Люба взглянула на часы. До собеседования оставалось ещё 15 минут. Она присела на каменную скамейку за колоннами. Где-то недалеко раздался школьный звонок, стал приближаться разнообразный щебет детских голосов. Три девочки остановились недалеко от Любы, поговорили на своём гортанном, для русского уха похожем на индюшиное клокотанье, языке и разошлись в разные стороны. Одна из них подошла к Любе и стала откровенно её осматривать. Ребёнку такая бесцеремонность простительна. Люба с улыбкой наблюдала за девочкой и вглядываясь в выражение её лица, пытаясь угадать её мысли. Наконец, когда серьёзный взгляд девочки опустился вниз, она строго спросила: - А почему ты носишь детские сандалии? Девочка была отчасти права. Сандалии были сшиты из разноцветных полосок, продетых в чёрный продольный ремешок. Несмотря на большой размер, они действительно выглядели детскими, но Люба быстро приняла израильский принцип: красиво то, что удобно. Сандалии были из натуральной кожи и с ортопедической стелькой, поэтому она закрыла глаза на их пестроту. - Как тебя зовут, сладкая? – сменила тему Люба. - Фаима. А тебя? - Люба. - Ты русская? - Да. - Ты тут работаешь? - Нет, но хочу. - Тут старики живут. - Я знаю. - Ты что, любишь стариков? В голове у Любы тут же был готов ответ: ”Я люблю только одного старика”. Фаиму издали позвали, она сказала: “Ты смешная!” и убежала. Люба подошла к служебному входу и сказала сторожу, что пришла устраиваться на работу. Он пропустил её, показал, где дверь начальницы, которая должна скоро прийти. Справа от входа, в углу стоял небольшой круглый столик с пепельницей и вокруг него четыре стула. За столиком сидели две женщины и мужчина со смоляными волосами и очень смуглой кожей. Одна из них излучала уверенность в себе, смахивающую на наглость. Её голова с модной стрижкой так величественно поворачивалась на высокой шее, что казалось, будто она восседает на троне, а все остальные стоят перед ней на коленях. Вторая же либо по характеру была мягче, либо первая её подавляла. Взгляд у неё был тёплый, открытый, но робкий. - Я видела тебя вчера с каким-то старпёром под ручку. Это твой отец? – спросила та, которую Люба про себя прозвала стервой. - Нет, - опустив глаза, ответила робкая, - это мой Али. - В смысле – твой? – спросила стерва, брезгливо скривив рот. - Мой. Мужчина, с которым я живу, - в голосе робкой появилась настойчивость. - Мужчина? Да ему уже пора в наше отделение, вчера как раз место освободилось, - и она залилась красивым самодовольным смехом. Люба моментально возненавидела стерву. - Женщина! – позвал Любу сторож, - вот начальница пришла. Заходите. Люба встала, положила руку на плечо робкой и сказала: - Никому ничего не рассказывай и ни перед кем не оправдывайся. Собеседование прошло гладко. Через несколько дней, с начала месяца, надо было выходить на работу. Любу приняли на вечернюю смену. Рабочий день начинался с приготовления нескольких кувшинов с чаем, кофе с молоком и какао. В это время работники вывозили в зал на креслах-каталках стариков, или тактичнее, больных или пациентов. Люба выкатила из кухни тележку с напитками и сладостями и стала раздавать полдник тем, кого уже усадили за стол. Каждому она представлялась, спрашивала о здоровье. Старики - как дети, они моментально почувствовали тёплую Любину ауру и каждый раз обращались с просьбами. Если это касалось еды, то Люба с радостью давала добавку, но с просьбами, которые не относились к её работе, она обращалась к ребятам, на что спустя несколько дней получила резкий ответ: “Да пошла ты… на кухню! Не лезь в наше дело!” Женщина, которая услышала эту фразу и увидела, как Люба расстроилась, тихонько объяснила ей: - Не очень-то раскрывайся перед стариками. Не все одинаковые, но в этом возрасте и состоянии они становятся энергетическими вампирами. Один раз слабину проявишь, начнут понукать, будто ты прислуга. Так что держи дистанцию. - Жалко, - ответила Люба. - Всех не пережалеешь. Делай свою работу добросовестно, но душу не вкладывай. Она тебе самой ещё пригодится. Спустя некоторое время вывезла свою подопечную и робкая. - О, тебя к нам определили! ЗдОрово! И тут за ней из-за угла появилась стерва с красивым седым мужчиной, у которого на прикреплённом столике лежала книга. Судя по тому, с каким прищуром она посмотрела на Любу, стало ясно, что объявлена холодная война. Ужин был разнообразнее и ребята помогали Любе, подсказывая, что кому давать и потом садились возле своих подопечных, чтобы кормить их. Затем Люба собрала со столов посуду, ополоснула её и заложила в посудомоечную машину, помыла лотки и свезла на главную кухню. Ребята уложили больных спать и пришли поужинать. На первый взгляд все были доброжелательные. Мужчины смотрели на Любу более заинтересовано, кое-кто даже пытался неуклюже ухаживать. Расспрашивали, откуда она родом, где уже работала, где живёт. Стерва (звали её Анжелой) молча слушала и наблюдала. Ей явно не нравилось, что внимание приковано не к ней. Наконец, и она спросила: - А муж где работает? Любе хотелось рассмеяться от её вопроса. Она поняла, что смысл жизни стервы теперь – чем бы её уколоть и заранее настроилась на неё шутливо-безразлично. - А я и без мужа справляюсь. – с улыбкой ответила она. - Прям-таки со всем? – засомневался мужчина, сидевший рядом и как бы невзначай прикоснулся своей ногой к Любиной, - а если надо починить что-нибудь? - Лампочку поменять или гвоздь забить я и сама умею, а для более сложных работ у меня есть взрослый сын, - ответила Люба, незаметно отодвинувшись. - Сын – это хорошо, но если он не справится, обращайся. - Спасибо, Нисим. Люба посмотрела на часы, встала и игриво сказала: - А кто тут собирался мне помочь? Нисим тут же зашёл на кухню за маленькой тряпочкой и пошёл протирать и сдвигать столы и складывать стулья стопками. “Есть сплетня! Да здравствует сплетня!” – вспомнила Люба слова из фильма “Чародеи”. Понятно же, что все обратили внимание на рвение Нисима помочь. Она помыла посуду за ребятами, и спустилась переодеваться. На улице все попрощались и разошлись, кто куда. - Тебя подвезти? – спросил Нисим. - Не стоит. Тем более, ты вроде говорил, что живёшь на Нордау, а мне в сторону Рамат Анаси. - Ради красивой женщины можно и крюк сделать. - Не надо. - Что, не нравлюсь? - Извини. Я сейчас не готова к новым отношениям. - Жаль, - вздохнул мужчина, - Ты мне очень нравишься. Если созреешь, вспомни обо мне. - Хорошо. 3 И потянулись день за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем. Первое время Люба возвращалась домой, как выжатый лимон. Ей было тяжело быть равнодушной к человеческим страданиям. Когда же нервы сдавали и она откровенно раздражалась, то потом горько об этом жалела. Один раз, например, она не хотела дать кусочек пирога больному сахарным диабетом. Ему полагались крекеры и кофе с сахарозаменителем. И тогда больной откинул одеяло, которым были укрыты его ноги, а под ним ног не оказалось. - Ты считаешь, мне ещё что-то может повредить? – спросил он, жёстко глядя ей в испуганные глаза. Люба молча положила ему на блюдце ломтик бисквитного пирога, долила кофе и быстро вернулась на кухню, где, спрятавшись за дверью, горько расплакалась. В углу у окна сидела старая еврейка Дора из Житомира, которая, глядя в никуда остановившимся взглядом, беспрерывно кричала: - Я хачу кушить! Она замолкала всего на то время, пока жевала, потом снова начинала кричать. Однажды мимо проходила старшая медсестра, коренная израильтянка, не понимающая русского. - Что она кричит? – спросила она Любу. - Что хочет кушать. - Ну так дай ей. - Я уже две порции дала. - Значит, ей мало. Дай ещё, - в приказном тоне ответила она. Люба подошла и зло поставила на столик Доре третью порцию и собиралась уйти. - Де-точ-ка, не оби-жайся -на - меня, - жалобно и протяжно попросила Дора, схватив Любу своей холодной старческой рукой. – Война была, голод, никак не наемся.

Любе было очень стыдно. Она помнила напутствие о том, что надо соблюдать дистанцию, но сомневалась, что она найдёт баланс между состраданием и профессиональной холодностью. Спустя какое-то время после еды к ней на кухню стал подъезжать тот интересный мужчина, подопечный Анжелы. Звали его Борис. Он останавливал свою коляску в дверях, а Люба ополаскивала посуду, стоя к нему полу боком и они разговаривали. Первое время он только расспрашивал о ней. Затем немного рассказал о себе, а спустя некоторое время начал жаловаться, что он уже давно здесь и ему ужасно надоело бездействие и безнадёга. - Знаете, Борис, я заметила, что у Вас на столике через день другая книга на французском языке. - Вы наблюдательная. - А дома Вы смогли бы столько читать? - Вот Вы о чём! Какое тонкое утешение! Пожалуй, нет. Я бы занимался другими делами, тоже интересными, но на чтение не хватало бы времени. - Вот, - улыбнулась Люба. - У меня был период, когда я часто лежала в больнице и самое приятное – это то, что я прочла там много книг. - Ладно, - вздохнул Борис, - посмотрю, на сколько мне хватит этого удовольствия. Потом на его столике появился градусник и с каждым днём Борис становился всё мрачнее. - Любочка, - попросил он как-то, подъехав после полдника, - Вы можете достать мне снотворное? - Что значит – достать? Его нет у медсестры? - Думаю, что есть, но она мне не даст. - А к врачу обращались? - Он мне не поможет. Люба оглянулась. Борис поставил локти на столик и обхватил голову руками. - Что происходит? У Вас бессонница? Борис отрицательно покачал головой, потом поднял глаза. - У меня температура держится уже неделю. Не высокая, 37.5, но мне плохо. Сегодня медсестра на меня наорала, что я - психопат и нагоняю себе температуру своей мнительностью. Забрала градусник, дала акамол и велела больше не жаловаться. - Это возмутительно! Только я не понимаю, при чём здесь снотворное? - Чтобы уснуть навсегда! – горячо заговорил Борис. - Достаньте для меня пачку! Я не могу чувствовать себя беспомощным инвалидом! - Ну, знаете ли! Вы ж меня на убийство толкаете! Я не могу и не хочу этого делать. Я попытаюсь предпринять что-нибудь другое. А вы пока подумайте над тем, что я Вам скажу. Вот к Вам через день приходят жена, дочь и внук и вы сидите с ними на веранде и подолгу разговариваете. Значит, они приходят сюда не для того, чтобы заткнуть свою совесть. - Да, нам интересно и всегда есть о чём поговорить. - Так почему же Вы хотите лишить их этого? Пока Вас кто-то любит, надо жить. - Да?- удивился Борис. - О них я не подумал. - Вы такой тонкий человек, Любочка! Вы меня пристыдили. Получается, мои мысли о смерти эгоистичны? - Ну в общем, да. А на счёт температуры вопрос: у Вас есть рана на теле? - Да, - снова удивился Борис. – У меня пролежень, точнее просидень, - он стыдливо улыбнулся. - Ну вот от него и температура. Не её сбивать надо, а рану лечить. Кто к Вам сегодня придёт? - Дочка. - Скажите ей, чтобы перевела Вас отсюда в хорошую больницу. Здесь, как я поняла, не лечат, а всего лишь продлевают жизнь. Только это между нами. - Спасибо, Любочка. Дай Бог Вам счастья. Хороший Вы человек. Буквально через 3 дня, когда ребята вывезли своих больных после тихого часа, Бориса среди них не было. Люба насторожилась. - А где Борис? – спросила она у Анжелы. - Влюбилась? – хихикнула она, - я же видела, что вы всегда после полдника разговариваете. Понимаю. Он – мужчина видный, но женатый. - Да ну тебя! У тебя все мысли на одну тему. – махнула рукой Люба и подошла к сестринской. За стойкой сидела толстая красавица Тамар. Она разговаривала по мобильному, чередуя грузинский и иврит, а другой рукой поочерёдно то отламывала пласт пушистой халы и отправляла его в рот, то громко отхлёбывала из большой кружки растворимый кофе. Увидев Любу, она поставила кружку и показала ей сложенные щепоткой пальцы – израильский жест, означающий – “подожди”. Люба терпеливо подождала, пока та положит трубку и спросила: - Где Борис? - Дочка перевела его в больницу. И слава Богу! Надоел он мне со своей температурой. Такой зануда! Спустя несколько лет Люба увидела дочку Бориса в очереди в магазине “Ньюфарм”. Она вздрогнула и хотела уйти. Ей страшно было услышать плохую новость, но дочка уже заметила её и подошла сама. - Люба, здравствуй! Я так рада, что снова увидела тебя и могу поблагодарить за то, что ты для всех нас сделала. - Папа в порядке? – оживилась Люба. - Папа умер полгода тому назад, но последние годы он прожил почти полноценную жизнь. Тогда в больнице его подлечили. Температура, конечно же, ушла. Мы забрали его домой, наняли мужчину, который маме помогал ухаживать за папой. Они все очень сошлись характерами, мы стали, как семья. Папа любил с ним разговаривать. Миша возил папу в театры, на выставки, читал ему вслух. Когда кончится траур по папе, мы с Мишей собираемся пожениться. Хоть Люба и услышала то, что боялась услышать, но ей было приятно, что её совет получил такое счастливое продолжение. А пока Любе морально было очень тяжело. Скрашивали грусть две женщины, которые приглянулись ей сразу: робкая Настя, которую она увидела в первый день, и Жанна, которая посоветовала Любе не вкладывать душу в каждого больного. Нисим был очень внимателен и услужлив, много помогал ей по работе. Люба всегда благодарила, но держалась отстранённо. У Анжелы не было повода для злословия. По поводу Анжелы Люба заметила, что ребята, хоть и разговаривают с ней доброжелательно, но тем не менее, держатся на некотором расстоянии. Никто никогда не звал её спуститься на перекур, а когда она кого-то приглашала, часто находили причину не пойти. Люба пока не понимала почему. Спустя некоторое время Жанна пригласила на новоселье. Так она назвала обновление своей квартиры после того, как съехал её младший сын. Они “сообразили на троих” с Любой и Настей. Несколько лет тому назад мама одноклассницы сына приглашала Любу в компанию разведёнок. Ей было тогда очень одиноко, но в голосе женщины она услышала что-то неприемлемое, не созвучное её состоянию: какая-то наигранная лёгкость и в то же время высокомерие, вызвавшие ассоциацию с лисой, которая не смогла достать виноград. Люба отказалась. Почему-то ей представилось, что там все женщины такие же самоуверенные и её будет это подавлять. Она вообще не любила женских компаний. Ей противны были обсуждения чужих грехов и жалобы на мужей. В тот период ей особенно не подходили разговоры о том, какие мужики сволочи. Она хотела просто закончить этот период в жизни, ничего не анализируя и Яков в этом ей помог. А вот сейчас Любе захотелось женского общества. Впрочем, дело было не столько в том, женское оно, мужское или смешанное, а в том, что ей было уютно с этими людьми. Все они были с разных областей Украины, а колоритные словечки, которые Жанна уместно вплетала в свою речь, вносили тёплую ностальгическую ноту. Жанна сделала перестановку. Маленькую комнату сына отмыла, побелила, а то стены пропахли табачным дымом, купила новое постельное бельё, украсила квартиру вазонам