top of page

Вадим Летов (1935-2011)

Обновлено: 24 мар. 2019 г.


Летов Вадим прозаик, публицист, драматург.

Закончил Ленинградский институт инженеров водного транспорта.

Автор пьес, киносценариев, книг прозы. В течение 18 лет (1970—1988)

работал собкором в газете «Известия» и затем собкором журнала «Огонёк».

В Израиле с 1995 года, где работал собкором от «Литературной газеты»

(1997—1999).

Член Союза русскоязычных писателей Израиля.

Жил в Ашкелоне.




Книги Вадима Летова:

1982 «Исчезла в мире тишина»

1982«Люди, которых люблю» (очерки) — М. Известия

1980«Все двери настежь» (пьесы)

1999 — «На красной площади не курят»


Рассказы, Очерки:

Таежная чепушинка: Рассказ Ульянины слезы: Рассказ Золотая свадьба: Рассказ Любимое зрелище богов: Очерк Зарубка на сосне: Очерк Поселок: Очерк Двое: Очерк Просто Орлов: Очерк Золотая глина: Очерк Обычный день: Очерк Никифор с Сыро-Пугора: Очерк Зоркое сердце: Очерк Мать с голубых гор: Очерк Подкидыш: Очерк Южнее Кушки: Очерк Возвращение: Очерк Почему ель голубая: Очерк

АЛЕНЬКИЙ ЦВЕТОЧЕК

рассказ


Возвратясь из странствий по святым землям, Гоголь о них предпочитал не распространяться. В разговоре, при слове “Палестина”, по-кошачьи фыркал, будто сердился. Впечатления умалчивал. На досужие расспросы, что да как, сдерживая раздражение, ответствовал, что об оном предмете так много другими пишущими сказано, что ему нечего добавить. В феврале там тепло, а арбузы созревают на русскую масленицу. Из русского много только воробьёв и голубиного гуано. Не случайно, пожалуй, что на Руси, сколько помнит он, воробьи зовутся “жидами”.

Но Жуковскому, что намеревался писать поэму о Вечном Жиде в Палестине и у всех испрашивал консультации, вдруг скажет мечтательно:

– А на земле Самарии я сорвал аленький цветочек…

И замолкает, словно чего-то устыдится. Цветочек не для дочек…

Среди каверзных друзей считалось, что он поистёр на моления язык, в этих краях ещё не побывав. А то и просто осложнился воспаленьем мысли. Зачем-то, конечно, в Вифлеем ходил, но что из него привёз?

В этом вопрошании имелся определённый смысл…

Николай Васильевич сидел у камина, нахохлясь, что сова, застигнутая в ночи ярким светом. Не мигаючи, смотрел на мерцающие в камине угли, кутался в шинель тонкого сукна, но огня не видел и тепла не ощущал. Темь и хлад стояли перед глазами, бросая в дрожь. Беспросветная темь. Хлад погребка со льдом, забитого впрок говядиной.

Писатель был в отчаянии. Давний кошмар про то, как его хоронят заживо, сон, что годами не отпускал его, пришёл теперь наяву. И где? У гроба господня. У вожделенной вершины, к которой в последнее время стремился так истово. Всему миру пообещал, что за всякого верующего и неверующего в предвидения его, священной пещеры достигнув, обязательно помолится. Но оказавшись там, осознаёт внезапно, что переусердствовал и полной мерой выполнить зарок не сумеет. Всю ночь неусыпно отбивал у доски гробовой поклоны, пачку свечи жёг; но боль земную в себе не выжег; а небесную в естество так и впустил. В душу та постучалась, но не вступилась.

Вертеп был перед ним. Вертеп провинциальный. Разве что с живыми актёрами. Отец Мелетий, митрополит и наместник патриарха, говоря с ним, буднично откашливал простуду в платок и при этом, что его исключительно огорчило, в тряпицу внимательно вглядывался, сколько же дряни из его лёгких вышло. В театре не молятся. Там взирают, а действо принимают или нет. Он в нужности приёмки усомнился? Декорации, конечно, великие, но оправданием игрища не воспринялись. Он ждал святости, а обнаружил только запах воска, сановный храп да лающий кашель.

Но сюда вела всё же сверхзадача. О ней первым делом он расскажет консулу российскому, встречавшему на причале Бейрута. Костас Базили, албанец греческих корней, малоросс полтавской принадлежности, В нежинской гимназии был его другом, более – не разлей водой. Вот и школярский рукописный журнал ими выпускался сколько-то вместе, и слава, если таковая объявлялась, делилась поровну.

Николай Васильевич в сборах тех житейских забот откровенно страшился, так что в письме к приятелю нижайше просил стать его Дантом по кругам Палестины.

И Базили подобные обязанности с превеликим удовольствием принял. За честь счёл.

– Моления такие, Костас, как ты знаешь, я пообещал в первых же строках своей наиглавной книги. Кстати, прочёл её? – последнюю фразу он произнёс с нажимом, что гвоздь в подлокотник сидения большим пальцем вдавил. В этом акценте ощущался особый смысл.

Базили вопрос попытался обойти и даже хило изобразил, что такой книги вообще не знает. Но тут же выдал себя, спросив:

– Разве не “Мёртвые души” есть твоя книга наиглавная? Я перечитал их не раз, но названного намерения в них не выделил…

– Не лукавь, – пискливо, будто заплакать желая, скажет Гоголь, – не надо. Ты знаешь, о чём вопрошаю. Я очень рассчитывал на твоё чуткое понимание. И желал видеть в тебе не скольбко дипломата финтящего, а надёжного собеседника в дороге.

Консул лукавил. Читал он нови