Борис Левенберг: "Калейдоскоп жизни и музыки"

Обновлено: 6 июн. 2020 г.


Борис Турчинский


65-летию композитора и педагога Бориса Евсеевича Левенберга. О нем я должен написать! Тема очерка возникла совершенно неожиданно. Как-то я получил письмо от шеф-редактора музыкального научно-популярного журнала «Оркестр» Анатолия Леонидовича Дудина. «Борис, вы ведь знаете, что мы тесно сотрудничаем с Восточно-Европейской ассоциацией духовых оркестров (WASBE) и ее президентом Йожефом Чикотой (Й.Чикота – президент Восточно-Европейского отделения Всемирной ассоциации оркестров и ансамблей (WASBE)., доктор педагогических наук, профессор государственного университета в городе Сегед (Венгрия), директор высшей оркестровой школы города Мако (Венгрия), лауреат международных конкурсов). «Так вот, Борис. Йожеф попросил один из Ваших очерков для публикации в музыкальном журнале «WASBE». Что, на Ваш взгляд, мы можем ему предложить?». Мне, конечно, приятно было такое услышать. Значит, не зря я занимаюсь музыкальной публицистикой – кому-то это все-таки нужно. Мы довольно долго совещались и пришли к обоюдному решению отправить очерк «По красной площади с оркестром» - о духовом оркестре Армии Обороны Израиля (опубликован в журнале Оркестр в мае 2011 года). «Ну, а в будущем надо бы послать еще пару очерков – возможно, что-то из Ваших новых, которые только в планах», - продолжил Анатолий Леонидович, - «Кстати, почему бы не осветить творчество композиторов Израиля, пишущих для нашего жанра?..». У нас в стране не так уж и много таких авторов, но о них стоит рассказать. О Борисе Пиговате, например, с которым мы уже много лет работаем в консерватории Петах-Тиквы, я рассказывал в очерке «Вслушиваясь в его музыку». …И в памяти вдруг всплыло имя композитора Бориса Левенберга… Да, именно о нем я должен написать! – подумалось сразу… С Борисом Левенбергом мы знакомы давно. Часто получаю от него произведения для кларнета и саксофона - некоторые с успехом исполняются моими учениками. В Ютубе периодически слушаю его музыку. Мне в ней нравится оптимизм, радость – именно таков сам автор и в жизни. Итак, кто он, наш новый герой? Строки биографии Борис Левенберг – член союза композиторов СССР с 1978 года, с 1990 года – член Союза композиторов России. Член Союза композиторов Израиля. Родился в 1950-м в семье военнослужащего в Сибири, в селе Даурия Борзинского района Читинской области. Помните, одноименный фильм о тех местах? В 1956-м году семья переехала на Украину, в город Умань Черкасской области. Начальное музыкальное образование Борис получил в Уманской музыкальной школе по классу скрипки (1957-1964 гг). С 1964-го по 1968-й учился в Уманском музыкальном училище по классу скрипки, затем - на теоретическом отделении. Музыку начал сочинять в 17-летнем возрасте. В 1967 году брал уроки композиции у киевского композитора Ю.Я.Ищенко (ныне он профессор Национальной музыкальной академии Украины). В 1968 году переехал в Россию, в Ростов-на-Дону, где поступил на композиторский факультет Ростовского музыкально-педагогического института (ныне Ростовская государственная консерватория имени С.В.Рахманинова), где учился в классе профессоров Б.И.Зейдмана и Л.П.Клиничева. По окончании института в 1973 году несколько месяцев работал по распределению в Орле заведующим музыкальной частью Орловского драматического театра. Затем, после службы в Советской Армии, вернулся в Ростов-на-Дону, где жил и работал до 1990 года. С 1975-го по 1983 год занимал должность ответственного секретаря ростовской организации Союза композиторов РСФСР. Активно занимался композиторской, педагогической, просветительской и лекторской деятельностью в области музыки и кино. Ряд лет был председателем лекторского совета Ростовского Дома кино. С 1983-го по 1989 год работал заведующим музыкальной частью ростовского ТЮЗа. Написал музыку к 11 драматическим спектаклям, среди которых наиболее заметными были «Пролетарская мельница счастья» по пьесе В.Мережко и «Щелкунчик» по сказке Гофмана. В 1990 году Борис Левенберг переехал на постоянное место жительства в Израиль, где продолжил композиторскую и педагогическую деятельность. Основные сочинения Скрипичный концерт Симфониетта Поэма для симфонического оркестра Две оркестровых сюиты Два струнных квартета Сонатина для фортепиано «Хасидская сцена (Кадиш и Танец)» – в версиях для струнного оркестра, для скрипки и симфонического оркестра, для флейты и струнного оркестра и другие варианты. Четыре пьесы для скрипки, кларнета и струнного оркестра: «Восточные картины», «Мелодия», «Танец», «В джазовых ритмах» Две сюиты для кларнета и фортепиано: «Много шума из ничего» (из театральной музыки к одноименной пьесе Шекспира»), «Синдерелла» Произведения для духового оркестра: «Марш», Увертюра «Виват, музыкант!», «Галоп» Две пьесы для альта, саксофона и фортепиано: «В ритмах джаза» и «Этого недостаточно. Кинематограф нашей любви» Музыка к 11-ти театральным постановкам Два вокальных цикла, романсы и песни. Пьесы для фортепиано и других инструментов Последнее на сегодняшний день сочинение – «Три взгляда на Элегию Массне» для фортепиано (2014 г.) Сочинения и аранжировки Бориса Левенберга исполнялись в Австрии, Германии, Израиле, России, в Украине, США и других странах. Прелюдия к нашей беседе - Борис, может, начнем с твоих регалий? – обращаюсь я к товарищу и коллеге, принимаясь за интервью. - Регалий у меня нет (явно скромничает). В ряде конкурсов участвовал, но никогда не побеждал. В смысле, не занимал призовых мест с 1-го по 3-е. Но я еще с российских времен заметил, что нередко мои произведения, которые я представлял на эти конкурсы, потом неоднократно звучали (по инициативе разных музыкантов), а вот сочинения лауреатов этих конкурсов – далеко не всегда… На израильском конкурсе на лучший марш я попал в число 11-ти финалистов, сочинения которых исполнялись «живьем» на конкурсе. Мой марш играли и играют многие оркестры в Израиле и не только. Мне приятно осознавать, что я порой как бы представлял Израиль за рубежом. Моё наиболее исполняемое сочинение «Хасидская сцена (Кадиш и Танец)» звучало в Киеве на концерте известного израильского музыканта-флейтиста Анатолия Когана, посвященном 20-летию восстановления дипломатических отношений между Украиной и Израилем. А еще, думаю и уверен, что регалии любого композитора – это доброе и заинтересованное отношение музыкантов к его музыке. Когда музыка живет своей, не зависимой от автора жизнью. Когда её не надо толкать и «проталкивать»... В поиске музыкальных «следов Левенберга» - Я периодически «ныряю» в «Google» в поиске «следов Левенберга» и нередко нахожу, где и когда играют мою музыку, - рассказывает Борис Левенберг. Нет у меня никаких связей с итальянским военным Римским духовым оркестром аэронавтики. Однако же, как приятно было найти в” Ютубе” великолепное исполнение этим оркестром моего марша! Жаль, что они поставили его с купюрами… Для интересующихся - ссылка: https://www.youtube.com/watch?v=EDOGSpSX8Vc Никогда не встречался с замечательными болгарскими музыкантами пианисткой Фанни Куцаровой и кларнетистом Венчиславом Трифоновым. В интернете нашел их великолепное исполнение моей сюиты «Синдерелла»: https://www.youtube.com/watch?v=8erWT0tkJmM

Сюита шла в программе с Шуманом и Альбинони. Впоследствии я связался с музыкантами и был очень обрадован письмом Фанни Куцаровой, где она пишет: «Мы с моим партнером Венчиславом были буквально очарованы Вашей Сюитой «Синдерелла», которая получила в нашей программе больше всех аплодисментов». - Борис, первым произведением, после которого я «открыл тебя», как раз и был «Кадиш и Танец» в исполнении Анатолия Когана в сопровождении органа. Скажу честно, меня оно потрясло. Даже если бы ты в жизни написал только это произведение, было бы достаточно, чтобы увековечить твое имя в творчестве. Но у тебя, конечно, есть и много других прекрасных произведений, а сколько из них еще ждут своего времени! Пойдем, однако, в нашей беседе дальше… - В концерте израильской музыки на фестивале в Беверли Хиллз Бразилии, в Сан Пауло, на концерте еврейской и израильской музыки исполнялись мои произведения. Кстати, программы этих концертов составлялись самими музыкантами и устроителями фестивалей. Если бы это делал израильский Союз композиторов (в членах которого я состою), то шансов попасть туда у меня наверняка не было бы. Это я без обид. Я в Союзе не бываю и не тусуюсь. Нет на это времени, да, честно говоря, нет и желания… Новая жизнь в Израиле: две смешные истории - Борис, а как тебя принял Израиль? - Я расскажу тебе на этот счет две смешные истории.

В 1990 году моя семья совершила «внезапную модуляцию» и очутилась в Израиле. Огромная давка «Большой алии» и все её трудности… Иврит учил весело и легко. Вообще люблю языки. Всю жизнь читаю по-английски. В СССР самостоятельно выучился читать по-польски – были хорошие книги, которые не переводили на русский язык. И журналы со статьями о современной музыке. Польша была посвободнее… Параллельно с «ульпаном», где учился, во второй половине дня работал грузчиком на строительном складе. За 6 шекелей в час! Затем пошел через пару месяцев на повышение – меня взяли в магазин «Михлель» при Хайфском университете. Понравилось им, как я говорю на иврите. За день до увольнения хозяин строительного склада Йоси спросил меня, правда ли, как он слышал, что я по своей специальности композитор? Тогда я на следующий день принес и подарил ему для его девочек кассету с записями моей театральной музыки к детским спектаклям. Жена Йоси преподавала в ульпане иврит у моих приятелей, и она им рассказала, как в тот вечер Йоси места себе не находил и все спрашивал – до какой жизни дошел Израиль, если такой человек, как Борис, у меня на складе дрова таскал?! В университетском магазине «Михлель» я продержался недолго. Когда выяснилось, что говорю я на иврите хорошо, а пишу, увы, плохо и неграмотно, меня уволили. Нашел объявление о том, что требуется ночной сторож-вахтёр в научно-исследовательский Институт морей и озер. Прошел несколько весьма серьезных интервью и был принят туда на работу. «Итак, мои «моря» и «озёра» Нас было трое - репатриантов, стороживших по очереди. Один – специалист по крупным электрическим сетям в Сибири, второй – компьютерщик. И я – композитор… Однажды компьютерщик ночью заснул, не проверил вовремя насос, качающий воду из моря в аквариумы с подопытными рыбами, и насос сгорел. Его уволили. И вот вызывает меня начальник хозчасти института Авнер Бен-Нун, брат героя Израиля, создателя военного флота Йохая Бен-Нуна, и говорит: «Мы этого мамзера (сукин сын) увольняем. И мы очень довольны твоей добросовестной работой. Может быть, на освободившееся место ты порекомендуешь кого-либо из твоих друзей? Может, есть ещё один композитор?!». Мной был рекомендован и был принят на работу сосед-врач, ещё одного композитора в сторожа я не нашёл… Дирижер, скрипач и замечательный педагог Евгений Аптер, как и я, репатриировался в Израиль в 90-м году. В начале нашей абсорбции он организовал оркестр из репатриантов. И однажды, зная мой большой российский опыт, попросил перед одним из первых концертов этого коллектива выступить с музыковедческим вступительным словом на 10 минут. На иврите! А я всего три месяца в Израиле… Впрочем, для начинающего я был весьма продвинут в языке. И я соглашаюсь. И составляю на русском это вступительное слово. Сын друзей переводит мне это на иврит. И я записываю этот иврит русскими буквами! И долго репетирую…

Настал день «икс». Клуб в Хайфе (моадон). Полный зал народу. Я выхожу и успешно читаю свое вступительное слово. И в конце – допускаю фатальную ошибку! По лекторской давней российской привычке спрашиваю: «Есть вопросы?». И тут с ужасом понимаю, что если сейчас начнут на иврите задавать вопросы, я их не пойму… Катастрофа неминуема!... Но вдруг из зала раздаётся один единственный вопрос: «Уляй ата яхоль берусит?» (может, ты можешь по-русски?). Оказалось, что в зале сидели сплошь такие же, как и мы, репатрианты, не владеющие ивритом! И я с удовольствием всё повторил для них по-русски! Сочинение в еврейском стиле Читатель уже, наверное, заметил, что Борис Левенберг великолепно владеет словом. Он хороший рассказчик. Поэтому не станем пока отвлекать его вопросами, послушаем его рассказ дальше.

Во время первой «войны в заливе» Америки с Хуссейном в 1991 году я ездил (с противогазом под мышкой) в Тель-Авив на собеседование с двумя крупными (и очень хорошими!) израильскими композиторами Марком Копытманом и Цви Авни. Это было сделано по инициативе министерства абсорбции: у них значилось, что я композитор. Я показал в министерстве ряд своих сочинений. В результате министерство абсорбции, то есть, нашего устройства в Израиле, назначило мне стипендию на несколько лет – 3 тысячи шекелей. Неплохие по тем временам деньги! Да даже и по сегодняшним – не самые скромные. Но я должен был сам найти себе место профессиональной работы, куда в счет моей зарплаты будет перечисляться эта стипендия. Такое место я нашёл – Хайфскую консерваторию имени Рубина. Параллельно меня отправили работать в Хайфский юношеский симфонический оркестр, где обязали делать им в счет назначенной стипендии аранжировки, писать оригинальную музыку и преподавать сольфеджио. Этот оркестр первым в Израиле заиграл мою музыку. …Именно дирижер и руководитель этого юношеского оркестра Элиэзер Хахити подтолкнул меня к созданию симфонической Сюиты на темы хасидских песен. Так я стал изучать хасидский мелос. Элиэзер заказал мне сочинение в еврейском стиле для исполнения в Вене на музыкальном фестивале в 1997-м году. Так родился «Кадиш и Танец» – самое исполняемое мое сочинение, посвящённое памяти отца. На сегодня его играли 24 оркестра в мире и в Израиле! Я никогда не могу объективно оценить то, что сочиняю. Пишу обычно легко. Эта легкость как бы не даёт мне ощущения, что к созданному надо относиться серьезно. Ну – поработал неделю. Семь дней. В день писал по одной части. Получилась Сюита «Синдерелла», которая имела и имеет успех. Так было и с «Кадишем». Элиэзер был первым, кто оценил эту музыку. Перед поездкой в Вену состоялось первое исполнение «Кадиша» днём. Для друзей и родителей юных музыкантов. Никогда не забуду, как Элиэзер взмахнул дирижерской палочкой. Но не начал. Повернулся к публике и сказал: «Когда-нибудь мы прославимся и будем знамениты только потому, что мы первыми сыграли это сочинение». Вот такой была моя абсорбция на исторической родине, такими были первые впечатления от Израиля и его людей. Вхождение в музыку, композицию и педагогику Итак, далекий уже 1957 год… Конец августа. Я ведь тебе рассказывал, Борис, что детство мое прошло в далеких сибирских городках. Вот там вхождение в музыку и случилось… Надо сказать, что в музыку вообще я попал случайно. К тому времени, когда меня надо было записывать в музыкальную школу, моей маме Лее Натановне Левенберг было совершенно не до этого. Незадолго до того трагически погиб мой отец в возрасте 34-х лет. Для мамы это стало страшнейшей трагедией, и к тому же она была на шестом месяце беременности. Мама осталась вдовой. С двумя детьми на руках. Вскоре родилась моя сестра. На то время маме было все равно, пойду я в музыку или нет. Не до этого было. В музыкальную школу меня привела ее ближайшая подруга, Лиля Гойхман. Лиля сама была пианисткой и преподавала в той музыкальной школе, куда меня привела. Денег на покупку пианино в нашей семье, естественно, не было, поэтому, по рекомендации тети Лили, меня определили на скрипку. Но не так все было просто с этим маленьким инструментом! Когда приемная комиссия попросила маленького Борю спеть песенку, чтобы проверить наличие слуха, все решили что перед ними как раз тот редкий экземпляр рода человеческого, у которого даже нет и намека на музыкальные способности. Я их понимаю. Простучать ритм тогда я не смог, просто не понимал, чего они от меня хотят. А спеть?.. Да я и сейчас пою фальшиво. Шучу, конечно… «Что будем с ним делать?» - думали члены комиссии, - «с таким «талантливым» ребенком»? Из уважения к Лиле Гойхман, сказали, что такого неспособного мальчика можно определить только на баян, или пианино, то есть, на тот инструмент, где высота звука зависит от нажатия на ту или другую клавишу. Но на скрипку с такими данными?! И все-таки тетя Лиля настояла. Так я попал в музыкальную школу и стал учиться по классу скрипки. Как только я начал учить ноты, буквально через три или четыре урока, у меня обнаружили абсолютный слух. Вот как бывает. До сих пор в этой музыкальной школе, если при определении детей на инструмент у ребёнка не обнаруживаются сразу музыкальные способности, говорят: «А вы помните Бориса Левенберга? И что же?». Так я начал свою музыкальную жизнь. Главенствовала в ней скрипка, на которой я занимался десять лет! К сожалению, давно на скрипке не играю, но очень благодарен этому инструменту. Всегда, когда я пишу для скрипки, для струнных, или симфоническую музыку, я как бы мысленно это проигрываю на скрипке, потому что пальцы помнят и сами подсказывают, будет ли это удобно для исполнителя. Тетя Лиля, благодаря которой я попал в музыку, давно уже живет в США. Дай ей бог здоровья. Ей уже за 90! И – бегом со сцены Хорошо помню одно из моих первых выступлений в концерте для родителей. Я играл аранжировку для скрипки и фортепиано пьесы Шумана «Дед Мороз». Аккомпанировала мне Лиля Яковлевна Гойхман, та, что привела меня в музыку. Мне потом сказали, что, видимо, мороз был очень лютый, потому что скрипка в моих руках жутко скрипела и трещала! Но самое интересное было в конце. Когда я доиграл свою скрипичную партию, я – первоклассник – удрал со сцены, не дожидаясь, пока пианистка доиграет свой отыгрыш… Я решил, что раз я уже своё отыграл – мне уже на сцене делать нечего! Меня не предупредили о том, что солист с умным видом должен дослушать пианистку-аккомпаниатора до конца… Теперь о вхождении в композицию. Совершенно четко помню даже то место, ту улицу в Умани, где это произошло, - когда в возрасте 12-13 лет я шел и вдруг решил для себя, что я буду композитором! Даже и не понимаю, почему. Я к тому времени не написал ни одной ноты, и даже не пытался. Сочинять, вернее, пытаться сочинять, я начал в 17-летнем возрасте. Я сочинил тогда две отдельные пьесы для фортепиано. «Вальс фа-диез минор» и фугу в ля миноре, которую я писал, понятия не имея о контрапункте и полифонии, но держа в руках «хорошо темперированный клавир». Эта фуга понравилась педагогу моего друга, и тот сыграл её на экзамене на баяне. Так я впервые услышал, как моё сочинение играет кто-то другой. Друга звали Семен Ницберг, ныне он израильский педагог. Тогда же в Уманском народном театре при Доме культуры ставили пьесу Розова «В дороге», и мне, второкурснику Уманского музыкального училища, предложили написать музыку к этому спектаклю. Это была моя первая встреча с театром, который впоследствии сыграл в моем композиторском творчестве очень важную роль. Я написал музыку к этому спектаклю. Её для симфонического оркестра музучилища оркестровал тогда педагог этого училища Баранишин (к сожалению, не помню имени-отчества). Хорошо помню, как после успешной премьеры спектакля мы с моей мамой, которая всегда и во всем в моей жизни меня поддерживала, ходили по ночному городу Умани и срывали на память афиши, где впервые в моей жизни было написано: «композитор Борис Левенберг»… Такая афиша хранится в моем архиве. Многое я выбросил при переезде в Израиль, а эту афишу сохранил. Волею случая мне очень повезло. Меня познакомили с киевским композитором Юрием Яковлевичем Ищенко, ныне профессором Киевской национальной академии музыки, и я взял у него несколько уроков. Раз в месяц я к нему ездил и написал несколько сочинений, с которыми поступал потом в высшее учебное заведение. Пожалуй, единственными сочинениями того начального периода, которые уцелели, и которые исполняют до сих пор, – были написанные 17-летним композитором две прелюдии для фортепиано. В прошлом году их великолепнейшим образом сыграл выпускник Хайфской консерватории имени Рубина Йонатан Козал. Замечательно сыграл: https://www.youtube.com/watch?v=8erWT0tkJmM Когда я писал эти прелюдии в Умани, мог ли я себе представить, что через 46 лет их будут играть где-то в далеком Израиле?! И что Йонатан вторую быструю прелюдию сыграет в столь бешеном отличном темпе! И вообще, я уже сейчас сам преподаю композицию, имею немалый опыт, некоторые мои ученики уже закончили вузы и сами стали профессиональными композиторами. Я могу сказать, что для 17-летнего человека то были очень хорошие прелюдии! Если бы мне кто-то сказал тогда это, я, быть может, окрыленный, развивался бы иначе. Но мои педагоги были тогда скупы на похвалы… Может, это было и правильно. Но эти мои юношеские прелюдии живут. Их играли в Джульярде (Джульярдская школа (англ. Juilliard School) — одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки). Они вошли в постоянный педагогический репертуар, регулярно исполняются в Израиле на экзаменах на аттестат зрелости (багрут) как пьесы израильского композитора. …А тогда, в 1967-м году в Умани, я играл эти свои прелюдии на нашем стареньком пианино. А на диване сидела моя бабушка Фейга Бенционовна. Её только что привезли из больницы после ампутации ноги… Она ничего не понимала в музыке, моя бабушка. Но исправно ходила на все концерты, где я играл на скрипке, сидела спиной к сцене и вглядывалась в лица публики, пытаясь по выражению лиц понять, успешно ли я играю… О первом настоящем успехе А теперь о первом настоящем успехе в композиции. Об истории создания моей «Сонатины для фортепиано в четырех частях». Я тогда учился на втором курсе Ростовского государственного музыкально-педагогического института. Это был 1969-й год. И вот, к моему педагогу пришла пианистка Римма Григорьевна Скороходова, ныне профессор Ростовской консерватории, а тогда аспирантка Московского музыкально-педагогического института им. Гнесиных (класс профессора Иохелеса), и сказала, что в качестве произведения советского композитора она хочет сыграть на своем выпускном аспирантском концерте сочинение студента. И мой педагог порекомендовал ей мою «Сонатину». Римма Скороходова великолепно её исполнила. Я (и не только я) считаю, что «Сонатина» была первым заметным успехом молодого композитора в те годы. Впоследствии мой товарищ, ныне известный московский театральный композитор Александр Бакши, сказал, что его педагог по композиции ему тогда заметил по поводу моей «Сонатины»: «Учти: такие сочинения студенты не пишут!». И вот, представьте себе, как я еду в Москву, в гнесинку, слушать, как мое сочинение будут играть в Российской академии музыки им. Гнесиных. И снова я сорвал на память вторую в моей жизни важную афишу, именно ту, которая висела в вестибюле института. И тоже привез эту афишу с собой в Израиль, хотя при переезде было не до сантиментов и лишних вещей. А почему? А потому, что там была совершенно замечательная надпись, в той афише. Она гласила: «Римма Скороходова. Класс профессора А.Иохелеса. Аспирантский концерт. В программе фуга Баха, Большая соната Брамса, соната современного французского композитора Дютийе». И – «Борис Левенберг. Сонатина для фортепиано в 4-х частях». А внизу, в скобках, было напечатано: «исполняется в первый раз». Кто-то из студентов “гнесинки” нацарапал там же ручкой издевательское: «…и в последний». И поставил восклицательный знак. Мне это так понравилось, что всю жизнь храню эту афишу! К счастью, это шутливое «предсказание», впрочем, весьма ожидаемое для многих начинающих композиторов, не сбылось. «Сонатину» мою играют до сих пор. Вот так, оригинально, я начинал свою композиторскую жизнь. Сказочно мудрая музыка - Борис, прежде чем мы продолжим погружение в твои воспоминания, я хочу сделать тебе комплимент. Ты интересно и живо пишешь. Читается это легко и почти не требует редактуры. - Ну, не всё же только тебе одному хорошо писать! У меня, кстати, сохранилась масса моих писем, говорят, они написаны живо. Мне всегда говорили, что я интересно пишу. Должен тебе сказать, что написание письма и сочинение музыки для меня всегда были очень похожими. Что-то внутри зреет, и есть непреодолимое желание изложить это на бумаге. А на нотной или не нотной бумаге – это уже вопрос второй. Очень мне нравится высказывание Жванецкого о том, что писАть, как и «пИсать» надо только тогда, когда невмоготу… Эпизод о несостоявшемся спектакле В самом начале 90-х годов я пошел в Хайфе на замечательный литературный вечер Михаила Козакова, тогда израильтянина. Он потрясающе читал стихи Бродского! После выступления я пошел за кулисы, поблагодарил Козакова за замечательное выступление и вручил ему кассету с записями моей театральной музыки. Приложил письмо следующего содержания: «Уважаемый Михаил Михайлович! Я – композитор российской школы. Как и положено, состоял в рядах «союза членов» – Союза композиторов СССР. Много и небезуспешно работал в области театральной музыки. С удовольствием бы поработал с режиссером Михаилом Козаковым. Прилагаю магнитофонную кассету с записями моей различной театральной музыки. С уважением, Борис Левенберг.» А далее всё было в стиле богемы! Жили мы тогда в одной квартире с тестем и тёщей. И вот теща меня зовет: «Боря, тебя к телефону какой-то Миша…». И следует такой разговор: - Боря? Это Миша. Я, не узнавая голоса (по телефону я Козакова никогда не слышал), но считая, что раз меня называют фамильярно Борей, то я просто обязан знать этого человека, и чтобы не обидеть, осторожно отвечаю: «Здравствуй, Миша!». Далее из разговора я начинаю понимать, с кем я разговариваю… Козаков говорит, что ему очень понравилась моя музыка. Что он собирается делать постановку «Снежной королевы», и спрашивает, не возражаю ли я, если он использует мою музыку также и к спектаклю «Щелкунчик»… Я, конечно, с радостью соглашаюсь. Увы, продолжению не суждено было последовать. Вскоре Михаил Козаков вернулся в Москву. Мне очень глянулась фраза Козакова, произнесенная им впоследствии по российскому ТВ, когда на вопрос, что ему не понравилось в Израиле, Михаил Михайлович достойно ответил: «Мне Израиль очень понравился. Я себе в Израиле не понравился»… Союз композиторов Профессионально двигаться в Советском Союзе без членства в Союзе композиторов было практически невозможно. Поэтому все туда стремились, и я не был исключением. Попал я туда довольно рано для молодого композитора, в возрасте 28 лет, в 1978-м году. И я там был довольно активным - более того, целый ряд лет (1974-1983) я занимал административную должность ответственного секретаря Ростовской организации Союза композиторов СССР. И вот такой анекдотический эпизод моей жизни произошел именно тогда, когда я был на этом посту. Сейчас это воспринимается как полный идиотизм, а тогда мы все в этом жили, воспринимали показуху как нормальные правила игры. Не помню, какой это был конкретно год. Начало 80-х. Я был выбран от Ростовской организации делегатом очередного съезда Союза композиторов СССР, и вдруг меня как ответственного секретаря вызывают в отдел культуры ростовского обкома КПСС (членом КПСС я никогда не был) и дают мне задание. Я должен отправиться в город Волгодонск Ростовской области, там явиться в горком КПСС, где мне порекомендуют какого-то орденоносного передовика производства. Я должен написать для него доклад о том, как с его – рабочего человека - точки зрения, советские композиторы должны писать сегодня музыку… Этот доклад я должен утвердить в Волгодонском горкоме партии, затем привезти на утверждение в отдел культуры обкома КПСС. Я должен был проследить за тем, чтобы передовик производства выучил этот доклад, и успешно прочитал в Москве на съезде Союза композиторов. Я воспринял тогда это совершенно нормально, поехал в Волгодонск, выделили мне там довольно приятного человека. К сожалению, не помню его имени-отчества, а фамилия его была – Удалкин. Он был монтажник-высотник, кавалер ордена Ленина, довольно молодой парень – лет 35-ти. И я написал-таки ему этот доклад! Доклад с некоторыми поправками был утвержден во всех партийных инстанциях. Если не ошибаюсь, помню, что Удалкину были выданы какие-то талоны в спецотдел городского ЦУМа, чтобы он за небольшие деньги приоделся для выступления в хороший импортный костюм. Это тоже было приметой того времени, такие спецотделы. Потом мы с ним приехали в Москву, и он честно отработал свою командировку. Его не выпускали сразу на сцену, ждали все время, когда придут первые лица государства. Пришел, кажется, член политбюро Воротников. Вот тогда и выпустили товарища Удалкина на сцену московского Колонного зала Дома Союзов, и он довольно артистично прочитал наш доклад И ему стоя аплодировали в зале все композиторы! А мои два друга, которые стояли рядом со мной, – замечательный композитор Виталий Ходош и известный музыковед Анатолий Цукер - мне тогда сказали: «Боря, давай мы сейчас громко начнем скандировать: «Автора! Автора!». А ты выйди и поклонись…». В те времена всё это воспринималось совершенно иначе, не так, как сейчас… Забавно всё это теперь вспоминать, немало было показухи… Но я могу вспомнить и по-настоящему добрыми словами многие моменты, связанные с Союзом композиторов. Союз композиторов – это бесплатная государственная квартира, которую я получил. Это установка телефона вне очереди. Сейчас это воспринимается смешно, но тогда… Это ежегодные поездки в Дома творчества. Особенно любимым был в Сортавале. Бывшая Финляндия – леса, озера, тишина там... И, конечно, закупки моих произведений. Как писала когда-то «Литературная газета» на последней странице в разделе юмора: «В 2025-м году при раскопках N-ской филармонии было найдено неизвестное сочинение неизвестного композитора начала 80-х годов 20-го века, неизвестно зачем приобретенное местной филармонией». Вот именно, иной раз неизвестно и непонятно было, зачем приобретаются посредственные произведения у иных авторов. Но всё же приобретались, и автор как-то, на что-то имел возможность жить и творить. В Израиле я тоже довольно быстро вступил в Союз композиторов Израиля. Но это совершенно другая организация. Это просто клуб по интересам. Телефон я поставил себе без них, и квартиру на ипотеку тоже купил сам!.. Я редкий гость у них, ввиду того, что я очень занят своей педагогической работой, практически там не бываю, но членские взносы плачу регулярно. Однако там имеется очень хорошая возможность издаваться, такой возможности и близко не было у меня в СССР. Я в нотном издательстве при Израильской композиторской лиге издал всё, что посчитал нужным! И это очень здорово! 16-летний учитель - Борис, расскажи нам о начале своей преподавательской деятельности. - Начал я преподавать довольно-таки рано, в 16 лет, и идея это была не моя, а моей матери. По советскому законодательству, человек, который начал работать и работал преподавателем до вуза и прекратил эту работу на время в связи с учебой, имел право на то, чтобы весь институтский период был засчитан ему как педагогический стаж. А это уже выше зарплата! Мама это хорошо знала и поэтому упросила директора музыкальной школы взять меня на работу. С моей мамой считались, она много лет проработала секретарем в музыкальном училище. Так я стал преподавать сольфеджио и теорию музыки. Ну и, конечно, начал зарабатывать небольшие деньги – аж 14 рублей в месяц! Этого мне как раз хватало для двух поездок в Киев на консультацию, к моему педагогу по композиции Ю.Я.Ищенко, который со мной занимался совершенно безвозмездно. Дети меня любили, и работа мне понравилась. И, как говорится, и пошло, и поехало! Ростовская исполнительская школа - Борис, в одном из моих очерков я рассказывал о своем хорошем друге, соученике по Житомирскому музыкальному училищу Владимире Шише - сегодня он профессор, заведующий кафедрой медных духовых инструментов Московской государственной консерватории имени П.И.Чайковского. Из разговора с тобой я узнал, что ты с ним знаком и ценишь его как исполнителя высокого уровня. И в Ростовском музыкально-педагогическом институте вы учились с Шишем в одно и то же время – может, с разницей год-два. Володя мне много рассказывал о духовиках Ростова, да и мой родной брат Геннадий, прекрасный музыкант, тоже заканчивал этот институт по классу фагота. Я хорошо знаю и высоко ценю ростовскую исполнительскую школу на духовых инструментах. Может, тогда, в те далекие 70-е, будучи начинающим композитором и слушая хорошую игру «своих» духовиков, ты обратил внимание на эти инструменты, их большие возможности, и это подтолкнуло тебя впоследствии создать столько прекрасных произведений для этих инструментов… Чтобы тебе легче вспоминалось, приведу фрагмент моего очерка, рассказывающий об этом. Он называется «Владимир Шиш: «Профессия должна быть любима – это главное!». «Решение поступать в Ростовский музыкально-педагогический институт пришло неожиданно, я бы сказал, спонтанно. Несколько ребят из нашего училища поехали туда, тем самым «накатав дорожку». По училищу пошли слухи, что в Ростове хорошо: есть работа для духовиков и т.д. Я дружил с флейтистом с нашего курса Лешей Матвиенко. Вот мы и решили вместе поехать в Ростов. Я очень многим обязан этому прекрасному городу. Атмосфера в институте была творческая. Заниматься было интересно. На кафедре работали талантливые педагоги, все играющие, что очень важно! Ю.В.Шишкин – зав. кафедрой и одновременно солист-флейтист симфонического оркестра. И.Л.Артемьев, мой преподаватель, отличный валторнист, прекрасный ансамблист. Владимир Лавриков – отличный кларнетист, также совмещал преподавательскую работу с игрой в симфоническом оркестре, был концертмейстером группы кларнетов. Композитор Л.И.Изральевич, который написал много произведений различной формы для различных духовых инструментов». Борис Левенберг: отлично Володя Шиш написал! От себя добавлю: к духовикам я всегда относился с симпатией - и в училище, и в институте, и до сегодняшнего дня. В основном, это простые ребята. Часто из семей со средним достатком и ниже, не в пример «белым воротничкам» – пианистам и струнникам. Шутка, конечно, но обрати внимание: у меня много музыки для духовых инструментов. Будет время - напишу об этом более подробно. Напишу обязательно о духовиках, с которыми приходилось встречаться в жизни, и как они влияли на мое творчество. Кстати, в Ростове некоторые духовики, участвовавшие в записи моей музыки к спектаклям (все из Ростовского симфонического оркестра), ходили потом на спектакли и водили друзей, чтоб их послушали! Как, например, эпизод ночного побега крестьян из колхоза… Разумеется, это записано с большой реверберацией. В Ютюбе этот эпизод – третий: https://www.youtube.com/watch?v=_GJ8qu0z9N8 И еще духовики очень важны – в музыке к «Щелкунчику». Я обожаю музыку Чайковского. Она упоительна. Но наш спектакль был не об этом – он был ближе к Гофману, весьма страшноватая фантастика. Из пяти отрывков (Интродукция, Музыкальная табакерка, Колдовство, Танец Мышиного короля, Эпилог) во всех, кроме второго, важную роль играют духовые. В 1-м флейта, в 4-м труба. В остальных – духовые ансамбли. Эта музыка считалась моей большой удачей. И я до сих пор нигде её не использовал... Надо бы Сюиту… https://www.youtube.com/watch?v=T95ZAm36rD8 «Духовые инструменты в моем творчестве» Я никогда не умел и не умею играть ни на одном духовом инструменте (в отличие от скрипки и фортепиано). Наверное, поэтому в юности я писал исключительно для этих инс