Алла Айзеншарф 1936 - 2018

Обновлено: 16 апр. 2019 г.

Алла АЙЗЕНШАРФ-ВАРФОЛОМЕЕВА



Родилась в 1936г. в Украине, в г. Немирове. Окончила медицинское училище и Московский Литературный институт им. А. М. Горького. В годы войны 1941-1944 была узницей гетто и концлагеря в Брацлаве. С матерью и сестрой спаслись бегством. В шестилетнем возрасте в гетто написала стихи.

В 2007 г. эти стихи были переведены на иврит, английский, украинский языки, изданы общественной организацией «Центр культуры г. Ашкелона» и переданы в День Катастрофы и героизма европейского еврейства в Организацию Объединённых Наций. Автор шестнадцати поэтических сборников. Лауреат премии им. Давида Самойлова Союза русскоязычных писателей Израиля и «Олива Иерусалима».

Репатриировалась из Молдавии в 1988 г. Жила в Ашкелоне.

Ушла из жизни 3 января 2018г.


Библиография

Книги стихов:

“Я и ты”

“Кочевье”

“Стихи”

“Молитва”

“Другу”

“Наедине”

“Пределы”

“Ночь охранная”

“Тень птицы”

“Рука твоя”

“- Хорошо, если выстрелят в рот.

- Это, доченька, как повезёт”.

“При свете звёзд”

“Ветры горние”

“Час урочный”

“Стойбище”

“И этот день”

“На каменном календаре”

"Превыше любви и печали"



Содержание поста:


Из биографии. Библиография.

Слово об Алле:

* * * От автора

Семь стихотворенеий

"Рукава на ветру"


Альбом Натальи Воронцовой

Стихи из альманахов "ЮГ"

Алла Айзеншарф: "Я помню каждый цветочек"

"Шарлотта, Шарлотта, Шарлотта..."


Слово об Алле:

Леонид Финкель

Любовь Розенфельд

Леонид Дынкин

Иосиф Келейников

Ася Тепловодская

Макс Койфман

* * *

…Первое утро в Израиле. Иерусалим. Ветер. Декабрь 1988 года.

«Тебе холодно, ты дрожишь?» – спрашивает меня сын, держа меня за руку.

«Нет, давай ещё постоим».

Высоко над зданием полощется флаг. Белый с голубым. На узком тротуаре нас обтекают прохожие, а мы стоим и стоим – смотрим в небо. «Хорошо?» – спрашивает пожилой человек и сам же отвечает: «Ну да, дома, как дома».

Прошло двадцать четыре года. Друзья, хвори, заботы, товарищи по литературному цеху. Цех – семинар имени Ширы Горшман. И готовая продукция, и полуфабрикаты – всё на общий строгий суд. Общие праздники, дни рождения, горе. Всё, как в семье – пёстрой, многоликой, с особым мнением каждого. Позавидуешь терпению и мудрости руководителя Леонида Финкеля. Тринадцать номеров альманаха, коллективный сборник «Русская поэзия Ашкелона», другие книги – его детище, его нервы, талант писателя – подвижника… Перебираю бумаги и нахожу моё первое в Израиле стихотворение:


Отчего ты, душа, онемела,

Что бессмертную ввергнуло в страх?

Как хоронят на этих камнях?

Как лежится здесь белому телу?


Теперь понимаю: хоронят правильно, пристойно. А как лежится? На ашкелонское кладбище, что видно из моего окна, упал «кассам» (стреляли из Газы), разворотил могилы. Осколок надгробья – тяжёлый кусочек мрамора с буквой «Л» – хранится у меня среди рукописей. Хранится и «купчая» на землю – приобрела на Голанах один квадратный сантиметр земли. Как-никак – собственность. А вдруг государство не посмеет её отдать? Мою землю, – мой дом?!


* * *

Конечно, можно смеяться, но я счастливая. Ну да, бывает плохо. Но ещё с концлагерного детства, мама научила меня: «А почему тебе должно быть лучше, чем остальным?» К моим cемидесятипяти – у меня нет ответа. Думаю, что и не может быть. Иначе – стыдно. Перед Богом, перед собой, перед животными. Уж они-то – единственные, вправе презирать людей. Я не сужу – просто стыдно. А так – счастливая. Дружу со звериками, людей лечила и учила. И есть у меня замечательный друг, дружище – мой сын. И есть друзья и стихи, и читатели, и мой Ашкелон. Слава Богу! Хорошо бы ещё, если бы и всем остальным было бы хоть немного лучше. Обо всём этом – мои стихи. А ещё о непознанном и непознаваемом: Времени, Боге, Любви, Озарении. В качестве вопросов, конечно.


Рукава на ветру

Вечер памяти в “Яд ва-Шем”. Тонко и высоко плачет смычок. Торжественно и молитвенно звучит хор. И такая тишина в зале. Такая тишина! Кажется, – дыхание одно на всех. И вот начинается танец детей: медленное плавное движение друг за другом, по кругу, по кругу. Без начала и конца. Не могу! Выхожу на воздух. Огромный солнечный диск, тяжёлый, лиловый, сейчас коснется земли. И вдруг! Или это мистика? На багровом фоне появляются двое. Они несут длинный шест, и на нём висят надетые на плечики прозрачные одежды с длинными рукавами. Рукава колышутся на ветру, вздрагивают. Приподнимаются в прощальном жесте и опадают. И проплывают, пронизанные заходящим солнцем. Души ушедших? Почему-то машу рукой им вслед. Экскурсия закончилась. Экскурсия в наше прошлое. А может, в будущее? И кто-то будет так же осторожно проносить на шесте костюмы для выступающих на вечере памяти в «Яд ва-Шем». И будет садиться солнце, и будут вздрагивать на ветру прозрачные рукава.

Война вышвырнула меня и сестричку Мэрочку на улицу. Уже убит в погроме папа, мама далеко в концлагере. Родительский дом – недавняя сказка – стоит, как стоял. Но там – немцы. И мы, держась за руки, бродим и бродим по улицам Немирова – две голодные затравленные девочки. Мне – шесть, Мэрочке – десять. Мы не смеем подойти ни к одной калитке, ни к одному окну. Вот в такое время (лето сорок второго) и родились эти «стихи». И я не меняла в них ни одного слова не только потому, что «автору» шесть лет.



Эти семь стихотворений – из книги:

– Хорошо, если выстрелят в рот.

– Это, доченька, как повезёт.

* * *

Её раскачивало ветром,

и вбок свисала голова.

И я не знаю, как про это

сказать слова.

Я убежать, бежать хотела,

а всё равно она – висела.

И так скрипели скрипом ветки,

и было холодно от ветра.

-----------------------------------------

В первый раз я увидела повешенную.


* * *

В лопухи завёрнутый, лежал

целый хлеб, опухший от дождя.

Целый хлеб! Его мы ели, ели,

ели, - ели – больше не хотели.

Мы потом увидели, потом

мёртвую с раскрытым настежь ртом.

------------------------------------------

Два дня шёл дождь. Мы очень изголодались. Вначале увидели

хлеб, а уже, когда насытились, и отошли на несколько шагов,

увидели женщину. Мёртвую, красивую.


* * *

Листья – в клочья!

Тучи – в клочья!

Что-то будет этой ночью.

Ветер пыль закручивает,

страх меня замучивает.


* * *

Вечером люди ушли домой,

даже не видно немцев.

Небо счернело над головой,

и каждый сарай чужой-чужой.

Куда деться?


* * *

Так я к папе на руки хочу!

Но я не плачу и не кричу.

Если б тогда нас вместе убили,

мы бы вместе и были.

------------------------------------------

Очень страшно и бездомно было по вечерам.


* * *

Я об ножку ножку грею.

Я сама себя жалею.

А когда себя жалею,

ещё больше холодею.

------------------------------------------

После ночного инея земля отогревалась только

К полудню. А обуви не было.


* * *

Дождь закончился, и мушка

обсыхает, чешет брюшко.

Я её не прогоняю,

я же тоже обсыхаю,

я же тоже вся дрожу

и внутри себя жужжу.


Стихи из книг Аллы Айзеншарф,

публиковавшиxся в Альманахах «ЮГ»

(Ашкелон)

«Яд ва-Шем»*

Тишина набегает на камни,

на чёрные камни. –

разбивается вдребезги время,

хрустит под ногами.

Так поют о печали

Вселенские чистые трубы.

Наша песнь отзвучала,

и Вечность целует нас в губы.

Ах, какая в «Чертоге имён»

тишина гробовая!

Мы другой тишины испокон

и вовеки не знаем.


***

Отброшена мучительная маска,

спектакль уже доигран до конца,

а всё в ушах суфлёрская подсказка,

и в зеркале – о, ужас! – нет лица.

И в пустоте покинутого зала

клубится бездна. Что о ней я знала?


***

А тайна там, где ветер первороден,

где блик мерцает в сумерках глубин,

где каждый так мучительно свободен,